Сообщу кое-что о внутри-колхозной практике - местной. Рядовые члены артели за работу по возке леса, разных кормовых товаров разных учреждений на ст. жел. дор. и пр., за два месяца существования артели, ничего не получили на руки. 50 процентов официально отчисляется в обще-артельную кассу, а другие 50 процентов пойдут на разные отчисления, взносы и сборы. Сколько останется для выдачи на руки, и вообще останется ли что-нибудь, абсолютно ничего неизвестно. Зато председатель колхоза назначил себе денежное жалованье и несколько пудов муки в месяц. Освобожден, конечно, от физических работ. Рядовые члены, повторяю, не получают ни денежного, ни продуктового довольствия, а на всякие просьбы следует ответ: "раз вступили в колхоз, первые 4-5 месяцев вы должны жить на всем своем". Мало-мощный середняк никогда не имеет своего хлеба до нового урожая, а прикупает, о батраке и говорить нечего, - для этого мало-мощный прирабатывает на стороне, занимается извозным промыслом и пр. Всего этого он оказался лишенным. Во время работы снашиваются пимы и одежда, и это без всякой компенсации от артели. Такая практика оказалась лучшим подтверждением кулацких наветов о "новой барщине". Если мужики совсем недавно, скрепя сердце, примирились, как с неизбежным для себя злом - со вхождением в колхоз, то условия труда в последнем воспитали лютую ненависть к такому подневольному, неоплачиваемому труду. Судя по газетам, такие условия труда являются правилом, а не исключением, и всякий протест против них объявляется кулацкой вылазкой. Создается впечатление, точно кто-то обдуманно, последовательно проводит целую систему мероприятий, чтоб раз навсегда дискредитировать самую идею колхозов в глазах крестьян. Мне кажется, что это уже в значительной мере достигнуто. Неудивительно, что с появлением статьи Сталина "Головокружение", воспроизводящей классическую практику: отыгрываться на "стрелочнике", начался распад колхозов. Известно, как в них загонялись мужики: одновременная мобилизация всех платежей, выплачивавшихся в течении ряда месяцев (на чем наживались скупщики крестьянских продуктов из зажиточных); обложение разорительными штрафами за пустяшные в другое время провинности; устройство неоднократных, изнурительных ночных собраний, причем у дверей ставилась стража; наконец, опись имущества у многих середняков во время кампании раскулачивания, что означало и для них непосредственную угрозу подвергнуться той же участи. Это были не "перегибы", а повсеместно официально освященные методы коллективизации. В отношении выходов из колхозов впереди прочих групп идут бедняки и мало-мощные середняки, которые не могут долго выдержать практику неоплаченного труда. Зажиточные середняки не спешат с выходом, смотря на колхоз, как на страховку от непосильных налогов и опасаясь нового нажима на верхи деревни. Сдерживающим моментом по части выхода из артели служит то, что лошади и семена не возвращаются обратно, в лучшем случае компенсируются деньгами. Несмотря на это, все же - массовые выходы. Несколько иначе обстоит в коммунах, где дело подчас выливается в форме эксцессов. В одной деревне, недалеко от моего села, 40 баб силою забрали своих коммуною обобществленных коров, и заперли их у себя под замок, когда их позвали в сельсовет на объяснения, кричали: "можете стрелять, а коров не отдадим". В другой деревне одного из руководителей коммуны, который пытался помешать забрать к себе скотину, бабы избили до полусмерти. В местной коммуне три раза подряд созывали собрание "коммунаров", и каждый раз оно срывалось, так как после начала собрания все хором кричали: "не желаем быть в коммуне, хотим артель", и тут же уходили с собрания. После этого совет коммуны для остраски исключил несколько человек из коммуны, в том числе тех, кто собирал подписи желающих перейти в артель, и только тогда удалось провести собрание. Впрочем, мужики не особенно скрывают, что требование перехода из коммуны в артель, для них лишь законная лазейка, чтобы отделаться от обоих и вернуться в свое "первобытное" состояние. Как повсеместное явление -- гибель рабочего, молочного и мелкого скота от плохого ухода, недостатка кормов и даже отравлений (не случайные). Предзнаменования весьма плохие для наступающей посевкампании, к которой крестьяне относятся спустя рукава. Какова цена на таком ясном фоне апологетическим писаниям Преображенского, судить не труднои Одновременно из железнодорожных пунктов, куда загнали эшалоны с выселяемыми кулаками, ползут чудовищные слухи: что кулаков снабжают там всеми товарами и продуктами лучше, чем прочее крестьянство; что кулаков должны взять на свое иждивение коммуны, которые "постановляли" их выслать, что тех, кто назовет их кулаками, арестовывают, а высылаемые кулаки превратились в "трудовиков-переселенцев", которые получают по 500 руб. и все, что необходимо для нового хозяйства и т. п. В моем селе "раскулаченных" кормят из хлебных запасов коммуны, причем нередки случаи, что ими получено хлеба больше, чем у них отнято. И это при острой нужде бедноты, которая почти безвозмездно выполняет работу по нарядам. Беседуя с приезжими крестьянами я узнавал факты и почище. Не верится, что такое безобразие проделывается под именем коммунизма. Сообщают, будто Зиновьев и Каменев высланы из Москвы в провинцию. Очевидно, что и эти трупы мешают "головокружению".

М. Р.
Бюллетень Оппозиции (Большевиков-ленинцев) № 11 (1930 - Май)