Бюллетень Оппозиции (Большевиков-ленинцев) № 12-13 (1930 - Июнь - Июль); Заметки журналиста
Вступила ли Франция в период революции?
Левый поворот Коминтерна начался в феврале 1928 года. В июле был провозглашен "третий период". Через год Молотов провозгласил, что Франция наряду с Германией и Польшей вступила в полосу "величайших революционных событий". Все это выводилось из развития стачечного движения. Ни цифр, ни фактов не приводилось. Ограничивались двумя-тремя примерами, взятыми из последних номеров газет.
Мы взяли (см. ном. 8 "Бюллетеня") вопрос динамики французского рабочего движения в свете цифр и фактов. Картина, данная Молотовым с чужих слов (роль суфлеров, надо думать, играли Мануильский и Куусинен) ни в малейшей степени не сошлась с действительностью. Стачечная волна двух последних лет имела чрезвычайно скромный характер, хотя и обнаружила известное повышение по сравнению с предшествующим годом, наиболее упадочным за десятилетие. Слабое развитие стачечной борьбы за последние два года тем более знаменательно, что Франция в течении 1928-29 годов переживала несомненное промышленное оживление, достаточно яркое в металлопромышленности, где стачечное движение было как раз слабее всего.
Одной из причин того факта, что французские рабочие не использовали благоприятной конъюнктуры, является, несомненно, крайне поверхностный характер стачечной стратегии Монмуссо и других учеников Лозовского. Выяснилось, что они не знали положения промышленности собственной страны. В возмещение за это они называли наступательными, революционными и политическими стачками разрозненные, оборонительные экономические стачки преимущественно во второстепенных отраслях промышленности.
Такова существенная часть анализа, данного нами в работе о "третьем периоде" во Франции. Мы не видали до сих пор ни одной статьи, в которой наш анализ подвергнут был бы критике. Но, очевидно, в такой критике надобность ощущается острая, иначе никак нельзя объяснить себе появление в "Правде" огромного фельетона "о стачечной стратегии воеводы Троцкого", где имеются веселые стишки, цитаты из Ювенала, вообще бездна остроумия, но ни слова по поводу фактического анализа борьбы пролетариата во Франции (за последнее десятилетие), особенно за последние два года. Статья, принадлежащая, очевидно, перу одного из молодых дарований "третьего периода", скромно подписана Рядовым.
Автор обвиняет Троцкого в том, что тот знает только стачечную оборону, но не признает наступления. Допустим, что Троцкий в этом виноват. Но основание ли это для того, чтобы отказываться от наступательной экономической борьбы в металлопромышленности в наиболее благоприятных условиях и в то же время именовать наступательными явно оборонительные мелкие стачки?
Автор обвиняет Троцкого в том, что он не различает капитализма эпохи подъема от капитализма эпохи упадка. Допустим, что это так. Забудем о всей той борьбе по вопросу о соотношении кризиса капитализма и его циклических кризисов, которая шла в Коминтерне в эпоху 3-го конгресса, когда в Коминтерне пульсировала живая мысль. Допустим, что Троцкий все это забыл, Рядовой во все это проник. Но разве же это дает ответ на вопрос о том, вступила ли Франция за истекшие два года в период решающих революционных событий или нет? Ведь именно так было объявлено Коминтерном. Имеет ли этот вопрос значение или нет? Казалось бы. Что же говорит на этот счет автор остроумного фельетона? Ни слова. Франция и ее рабочее движение остаются совсем в стороне. Взамен этого Рядовой доказывает, что Троцкий есть "мистер", и что он служит буржуазии. Только и всего? Да, не больше того.
Но, возразит иной добродушный читатель, можно ли много взыскивать с молодого Рядового? Он еще может подрасти. Не он же делает профессиональную политику во Франции. Для этого имеются серьезные революционные стратеги, закаленные в боях, как, например, генеральный секретарь Профинтерна Лозовский.
Так-то так, - ответим мы такому читателю, - все это было бы убедительно, если
бы и если бы Рядовой и не был этот самый Лозовский. А между тем дело обстоит
именно так: букет прокисшего легкомыслия и худосочного остроумия таков, что
обмануть не может. Генеральнейший вождь под скромным псевдонимом Рядового защищает
свое собственное дело. Стишками он драпирует те бедствия, какие причиняет рабочему
движению своим "руководством". При этом он всем великолепием своей
рахитической иронии обрушивается на левую оппозицию: она, видите ли, могла бы
целиком усесться на диване. Пусть справится Рядовой: есть ли диваны в тех тюрьмах,
которые заполнены оппозиционерами? Но если б даже нас действительно было так
мало, как хотелось бы Лозовскому, это нисколько не испугало бы нас. В начале
войны революционные интернационалисты всей Европы на нескольких дрожках отправились
в Циммервальд. Мы никогда не боялись оставаться в меньшинстве. Вот Лозовский
во время войны очень опасался остаться в меньшинстве и потому защищал в печати
против нас лонгетистов, с которыми всячески хотел объединить нас. Во время Октябрьской
революции Лозовский боялся того, что большевистская партия окажется "изолированной"
от меньшевиков и эсеров и потому предал партию, к которой временно примкнул,
и объединился с ее врагами в самый критический период. Но и в дальнейшем, когда
Лозовский присоединился к победоносной советской власти, его количественные
оценки были так же мало надежны, как и качественные. Поставив после победы,
в которой он был нисколько не виноват, знак минуса там, где раньше ставил плюс,
Лозовский к моменту V-го конгресса Коминтерна заявил в торжественном манифесте,
что французская социалистическая партия более "не существует", и несмотря
на все наши протесты против этого позорного легкомыслия, сохранил это утверждение.
Когда выяснилось, что международная социал-демократия все же существует, Лозовский
вместе со своими учителями прополз на четвереньках через всю политику англо-русского
комитета и находился в союзе со штрейкбрехерами во время величайшей стачки британского
пролетариата. С каким торжеством - с торжеством над оппозицией! - докладывал
Лозовский на заседании пленума Центрального Комитета телеграмму, в которой Цитрин
и Персель великодушно соглашались беседовать с представителями ВЦСПС после того,
как погубили не только всеобщую стачку, но и стачку углекопов. После разгрома
китайской революции и распада организаций китайского пролетариата, Лозовский,
докладывая в пленуме Центрального Комитета (куда он ходил гостем, ибо в ЦК Сталин
все же не решается его ввести) фантастические данные о завоеваниях Профинтерна,
назвал для Китая цифру в 3 миллиона профессионально-организованных рабочих.
Все ахнули. Но Лозовский не моргнул и глазом. Он также легко оперирует миллионами
организованных рабочих, как и стишками для украшения статей. Все это достаточно
объясняет, почему шуточки Лозовского насчет дивана, на который можно усадить
оппозицию, отнюдь не подавляют нас своим великолепием. Диванов, как и вообще
мебели, в канцеляриях Профинтерна несомненно, достаточно. Но вот идей там, к
несчастью, нет. А побеждают идеи, ибо они завоевывают массы.
Почему же Лозовский подписался Рядовым? слышится нам недоверчивый или недоумевающий
голос. Тут две причины: персональная и политическая. Личная роль Лозовского
не такова, чтоб ему выгодно было подставляться под удары. В щекотливые моменты
идейных столкновений он предпочитает скромную анонимность, как в острые часы
революционной борьбы склонен бывает к уединенным размышлениям. Такова причина
личная. Есть, как сказано, и политическая. Если б Лозовский подписался Лозовским,
то все сказали бы: неужели же в вопросах профессионального движения у них так-таки
и нет ничего больше за душой? Увидев же под статьей подпись Рядового, благожелательный
читатель сохраняет возможность сказать: нельзя не признать, что Рядовой - жалкий
шелкопер. Но зато у них есть еще Лозовский.
Альфа
Бюллетень Оппозиции
(Большевиков-ленинцев) № 12-13