Внутри право-центристского блока
(Письмо из Москвы)
Сообщаем вам последние сведения о положении внутри Политбюро и
вокруг него. За точность передаваемых сведений, проверенных в большей своей
части через два и три канала, ручаемся безусловно. Многие выражения приводятся
нами дословно.
Запись разговора Каменева с Бухариным была опубликована 20/I.
На верхах этот документ ускорил столкновение, а низы оглушил. Зиновьеву и Каменеву
опубликование испортило комбинационную игру. По поводу опубликованной беседы
Политбюро заседалои три дня. Окончательно разругались. Фракция Сталина решила
на ближайшем пленуме вывести из П. Б. -- Бухарина, Томского и Рыкова. Правые
ведут подготовку к пассивному сопротивлению. Сталинцы торжествуют: на их долю
выпала полная и легкая победа. Наша листовка переиздана ЦК, ибо все говорили:
мы о положении вещей знаем из листовок оппозиции, а не от ЦК. Политическое значение
листовки и популярность ее в массах, огромные. Все говорят: да, партию ведут
с завязанными глазами. В результате П. Б. и президиум ЦКК устроили форменный
суд над "тройкой". Сообщаем некоторые подробности.
В декабре-январе у Каменева были некоторые встречи с Бухариным,
у Пятакова. Бухарин рассказывал о подготовке к VI-му пленуму следующее: расстановка
наших сил пред пленумом была такова, что я, сидя в Кисловодске писал статьи
для "Правды", Рыков должен был следить за хозяйством, а Угланову,
который был настроен очень драчливо, велено было сидеть спокойно, чтоб не давать
повода Сталину вмешаться в дела московской организации. Угланов не вытерпел
-- сделал вылазку на IX пленуме МК, за что был бит, растерявшись наговорил глупостей
о мнимых ошибках своих и т. д. Я узнал, что Рыков закончил тезисы о контрольных
цифрах для VI пленума. Решил, что Сталин на П. Б. обведет Рыкова вокруг пальца
и ухудшит и без того, может быть, не совсем удачные тезисы. К очередному заседанию
П. Б. я не мог уже попасть поездом, полетел на аэроплане. В Ростове снизились.
Местное начальство встретило меня подозрительными разговорами о вреде для меня
продолжать полет и проч и т. д. Послал их к черту. Полетели дальше. В Артемовске
снова снизились. Не успел выйти из кабины, подают пакет с сургучными печатями,
оказывается шифровка П. Б. с категорическим предписанием прекратить полет --
в виду болезни сердца. Не успел опомниться, агенты ГПУ увели куда-то летчика,
а передо мной появилась делегация рабочих с просьбой сделать доклад. Спросил,
когда поезд. Оказалось, через сутки. Пришлось делать доклад".
Каменев: "Так это ты писал резолюцию о борьбе против правого
уклона?" -- Бухарин: "Конечно, я. Должен же я был оповестить партию,
что я не правый. В Москву приехал в пятницу, а заседание П. Б. было в четверг.
Ознакомился с тезисами -- явно неудовлетворительны. Потребовал созыва П. Б.
Молотов не согласился, ругался, кричал, что я мешаю дружной работе, что мне
надо лечиться и т. д. и тому подобное. П. Б. было созвано. Мне удалось внести
значительные изменения, хотя и после этих изменений резолюция не перестала быть
каучуковой. Подвели итоги: Москву разгромили, решили форсировать наступление,
составили одиннадцать пунктов требований, снятия сталинских людей. Когда показали
Сталину эти требования, он заявил: нет ни одного пункта, который нельзя было
бы выполнить. Выделили комиссию (Рыков, Бухарин, Сталин, Молотов, Орджоникидзе).
Прошел день, другой, третий. Сталин комиссию не созывает. Открылся пленум ЦК.
Обсужден первый доклад, на носу второй. Мы в ультимативной форме потребовали
созыва комиссии. Сталин на комиссии кричал, что он не допустит, чтобы один человек
мешал работе целого пленума, "что это за ультиматумы, почему Крумин должен
быть снят?
Крумин был назначен фактическим
редактором "Правды".
и т. д. и тому подобное. Я разозлился, наговорил ему резкостей,
выбежал из комнаты. В коридоре встретил Товстуху, которому вручил заготовленную
заранее бумажку об отставке моей и Томского. Следом шел Сталин. Товстуха передал
ему заявление. Он пробежал его и вернулся. Рыков рассказал, что руки у него
тряслись, был он бледен и выражал желание пойти на уступки. Требовал уничтожить
заявление об отставке. Там они договорились снять Кострова, Крумина и кого-то
еще, но я на пленум больше не ходил". После этого Бухарин показал Каменеву
написанный им документ на 16 страницах, в котором дана была оценка хозяйственного
положения. По словам Каменева документ этот правее апрельских 1925 г. тезисов
Бухарина. Каменев спросил: "Что ты думаешь делать с этим документом?"
-- Бухарин ответил: "дополню главой о международном положении и закончу
внутрипартийным вопросом". -- Но ведь это будет платформа? -- спросил Каменев.
-- Может быть, но разве ты не писал платформ? Тут в разговор вмешался Пятаков,
который заявил: "Мой горячий совет не выступать против Сталина, за которым
идет большинство (большинство чиновников типа Пятакова и еще хуже?). Опыт прошлого
учит нас, что подобное выступление оканчивается плохо". (Замечательный
по цинизму довод!). Бухарин на это ответил: "Это, конечно верно, но что
же делать?" (бедный Бухарин!). После ухода Бухарина Каменев спросил Пятакова:
зачем он дает такие советы, только мешает развязыванию борьбы. Пятаков сказал,
что он совершенно серьезно считает, что выступать против Сталина нельзя. "Сталин
единственный человек, которого можно еще слушаться. (Перлы, поистине, перлы:
вопрос не в том, какой путь верен, а в том, кого "слушаться", чтоб
не было "плохих" последствий). Бухарин и Рыков делают ошибку, когда
предполагают, что вместо Сталина управлять будут они. Управлять будут Кагановичи,
а Кагановичей я слушаться не хочу и не буду". (Неверно: будет слушаться
и Кагановича). -- "Что ж ты предполагаешь делать?" -- "Вот мне
Госбанк поручили я и буду заботиться, чтоб в банке были деньги". -- "Ну,
а я не хочу заботиться, чтобы в НТУ
Научно-Техническое Управление, во главе которого
стоит Каменев.
входили ученые, -- это не политика", сказал Каменев. На этом
они растались. Зиновьев и Каменев к концу декабря положение формулировали так:
"Нужно схватиться за руль. Это можно сделать только поддержав Сталина,
поэтому не останавливаться, чтобы платить ему полной ценой". (Бедняги:
сколько уж платили, а до руля все еще далеко). Один из них (кажется Каменев),
пошел к Ордженикидзе. Много говорили о том, что политика ЦК в настоящий момент
правильная. Орджоникидзе поддакивал. На заявление Каменева, что им непонятно
их пребывание в Центросоюзе, Орджоникидзе ответил, что "пока рано -- надо
расчистить путь. Правые будут возражать". (А ведь по резолюции правые --
главный враг).
Каменев говорил, что необязательно нужен высокий пост, что легче
всего было б дать ему Ленинский Институт (да ведь это же главный очаг сталинской
фальсификации!), что им нужно разрешить выступление в печати и т. д. Орджоникидзе
поддакивал и обещал поставить вопрос на П. Б. Через три дня Каменев пошел к
Ворошилову, два часа распинался перед ним, расхваливая политику ЦК, на что Ворошилов
не ответил ни единым словом (за это хвалим) Еще через два дня к Зиновьеву пришел
Калинин, который пробыл у него 20 минут. Он сообщил о высылке т. Троцкого, а
когда Зиновьев стал спрашивать о подробностях, он ответил, что вопрос еще не
решен, и что поэтому говорить об этом пока не стоит. На вопрос Зиновьева, что
делается в Германии, Калинин ответил, что не знает. "У нас своих дел по
горло". Далее он как бы в ответ на визит Каменева к Ворошилову сказал буквально
следующее: "Он (Сталин), болтает о левых делах, но в очень скором времени
он вынужден будет проводить мою политику в тройном размере, -- вот почему я
поддерживаю его". (Вот это правильно. Ничего более правильного и меткого
Калинин за всю свою жизнь не сказал и не скажет). Узнавши о высылке Троцкого
зиновьевцы собрались. Бакаев настаивал на выступлении по этому поводу с протестом.
Зиновьев говорил, что протестовать не перед кем, так как "нет хозяина".
(Кому ж собирается Зиновьев платить полной ценой?) На том и сошлись. На следующий
день Зиновьев направился к Крупской и сказал, что слышал от Калинина о высылке
Л. Д. Крупская заявила, что и она слышала об этом. "Что же вы собираетесь
с ним делать?" -- спросил Зиновьев. "Во-первых, не вы, а они, а во-вторых,
даже если бы мы и решили протестовать, кто нас слушает?" Зиновьев рассказал
ей о беседе Каменева с Орджоникидзе, о котором Крупская сказала, что он каждому
плачется в жилетку, но что верить ему нельзя.
Каменев встретил Орджоникидзе, который сказал, что он выпускает
сборник о борьбе с бюрократизмом и предложил Каменеву помочь ему в этом деле.
Каменев охотно согласился, после чего Орджоникидзе пригласил его и Зиновьева
к себе. При встрече о сборнике говорилось мало. Орджоникидзе заявил, что он
вопрос ставил на П. Б., и что Ворошилов сказал так: "Никакого расширения
прав. Ишь, чего захотели -- Ленинский Институт! Центросоюз можно еще сменить
на другое учреждение, если не нравится Центросоюз. Печататься у нас не запрещено,
но это не значит, что все печатать можно". (Ай-да Ворошил!). -- Ну, а Сталин?
-- Сталин сказал: "расширить права, значит делить пополам. Делить пополам
не могу. Что скажут правые? (Да ведь правые, это же "главный враг"?)
Каменев: Он так и сказал на П. Б.? -- Орджоникидзе: "Нет, это до П. Б.
было". Ушли ни с чем. -- Зиновьев на двух страницах написал тезисы (раз
Орджоникидзе не помог, приходится писать тезисы): "в стране растет кулак,
кулак не дает хлеба рабочему государству, кулак стреляет и убивает селькоров,
избачей и т. д. Бухаринская группа и ее линия взращивает кулака, поэтому никакой
поддержки Бухарину. Политику большинства ЦК (сталинской группы) мы поддерживаем
сегодня постольку, поскольку сегодня Сталин борется против нэпмана, кулака и
бюрократа". (Значит Зиновьев раздумал платить полную плату?). Каменев говорит:
"со Сталиным каши не сваришь, ну их всех к черту. Вот через 8 месяцев я
выпущу книгу о Ленине, а там видно будет". Иначе настроен Зиновьев, он
говорит: "надо, чтобы нас не забывали, надо выступать на собраниях, в печати
и т. д. стучаться во все двери, чтобы толкать партию влево". (На деле никто
не причинил такого вреда левой политике, как Зиновьев с Каменевым). И он действительно
печатается. Впрочем совет Ворошилова, редактора "Правды" восприняли
вполне. Они опять отказали ему в напечатании статьи, на том основании, что она
выражает собою панику перед кулаком. За последнее время Зиновьев выступал на
партсобрании, в Центросоюзе, в плехановском Институте и др. по поводу десятилетия
Коминтерна.
После опубликования нами знаменитого документа -- беседы Каменева
с Бухариным -- Каменев был вызван к Орджоникидзе, где в письменой форме подтвердил
с оговорками (гм! гм!) правильность записки. К Орджоникидзе был вызван и Бухарин,
который тоже подтвердил правильность записки. 30/I и 9/II состоялось объединенное
заседание П. Б. и президиума ЦКК. Правые объявили листовку "троцкистской"
интригой. Не отрицают наличия беседы. Считают, что условия для работы созданы
ненормально. К членам П. Б. (Бухарину и Томскому) приставлены комиссары: Крумин,
Савельев, Каганович и др. К братским партиям Сталин применяет методы окриков.
Бухарин, Рыков, и Томский теперь только заметили, что "братскими
партиями" Сталин управляет, как старый турецкий вали управлял своей провинцией.
Для Тельмана и Семара даже окрика не нужно: достаточно движения пальцем.
На 12-м году революции ни одного выборного секретаря Губкома;
партия не принимает участия в решении вопросов. Все делается сверху. Эти слова
Бухарина были встречены криками: где ты это списал, у кого? у Троцкого! Комиссией
была предложена резолюция, осуждающая Бухарина. Но правые не согласились ее
принять, мотивировав свое несогласие тем, что их уже "прорабатывают"
в районах.
На объединенном заседании П. Б. и президиума ЦКК. Рыков огласил
декларацию на 30 страницах, в которой критикуется хозяйственное положение и
внутрипартийный режим. На московской губпартконференции Рыкова, Томского и Бухарина
открыто называли -- правый уклон. Однако эти выступления в печать полностью
не попали. Пленум ЦК отложен на 16 апреля. Конференция на 23. Примирения между
Сталиным и бухаринской группой не достигнуто, хотя слухи об этом кем-то упорно
распространяются, должно быть для того, чтобы ячейки били по левому крылу.
Г. Г.
Москва, 20 марта 1929 г.
Борьба оппозиции (Большевиков-ленинцев)
и репрессии
(Письмо из Москвы)
В ответ на статью Ярославского в "Правде" нами выпущена
листовка и две статьи "Единый фронт Ярославского и Чемберлена" и "Против
клеветы, против ярославщины".
В кампании перевыборов советов мы выступили с дополнениями к наказу,
распространенными на предприятиях. Ряд товарищей оппозиционеров избраны в совет.
Январские аресты (в Москве 350, в Ленинграде, Харькове, Днепропетровске,
Баку, Одессе и др. индустриальных центров -- столько же), причинили нам большой
вред, но связи с предприятиями не порвали. Не прекратили они и наших выступлений
на рабочих собраниях, как не прекратили нашей издательской деятельности. В январе,
феврале и в первой половине марта (февраль "ознаменовался" новыми
арестами в Москве и других городах) нами распространены следующие документы:
об арестах, о высылке Троцкого, о кампании клеветы против оппозиции, о голодовке
заключенных в Политизоляторе (Тобольске, каторжная тюрьма), о статье Ярославского,
"Итоги VIII съезда профсоюзов", наш ответ аппаратчикам, #3 бюллетеня,
брошюры Троцкого, Смильги и др.
С нового года в Тоб.[ольский] изолятор направлено свыше ста товарищей
из Москвы, Харькова и т. д. Объявлены приговоры: некоторым заключенным один
год изолятора, и два года ссылки, другим два года изолятора и три года ссылки,
три года изолятора и два года ссылки, три года изолятора и пять лет ссылки.
Переписка с заключенными в изоляторы разрешается только родственникам. Может
быть получено и отправлено не больше шести писем в месяц. Письма доходят изуродованными.
С 1-го февраля, в некоторых случаях с 15-го, пособие ссыльным уменьшено вдвое,
с 30 руб до 15. Полный список ссыльных в ближайшее время пошлем.
Значительно оживилась наша работа среди текстильщиков. Богородские события привлекли
всеобщее внимание. Кое-какую информацию об этих событиях вы вероятно почерпнули
из отчетов Баумана на московской конференции. Бауман упоминал имя оппозиционера
Стуколкина, но он умолчал о том, что глуховские рабочие не дали агентам ГПУ
арестовать этого товарища. Их дважды вытолкали из общежития, дежурили перед
казармой до утра, перед уходом на работу спрятали его, а через три дня увезли.
В Серпухове в совет избран оппозиционер, которого местная газета в течение многих
недель травила, как контр-революционера. Не семеновской мануфактуре из-за снижения
расценок рабочие бастовали четыре часа. Приехавший представитель Губотдела просил
их встать на работу, заверив, что расценки не будут снижены. Выступления наших
товарищей на этой фабрике пользовались большим успехом. Расчитываем подробные
корреспонденции о настроениях рабочих систематически пересылать для заграничной
оппозиционной печати.
На перевыборном собрании безработных металлистов Хамовнического
и Пресненского районов, где присутствовало 1.500 человек, принята наша резолюция.
На собрании безработных пищевиков выступали оппозиционеры, которые были тут
же арестованы. На собрании безработных деревообделочников, где наших выступлений
не было, членам партии не давали говорить. Безработица растет, к весне она еще
несомненно более увеличится. Если нам не удастся ввести настроение безработных
в наше русло, оно, мы опасаемся, перехлестнет через советский барьер.
Официальная партия, как показывают прошедшие собрания, уже не
в силах справиться с этой задачей.
За самые последние дни произведены единичные аресты наших товарищей
в Ленинграде и Москве. Ходят упорные слухи о предстоящих массовых изъятиях оппозиционеров
и осуществлении сталинского плана очистить промышленные центры от "троцкистов".
Положение наших дел таково, что Сталину это не удастся.
Кстати, очень много товарищей в ссылке (Уфа, Астрахань, Чебаксары
и т. д.) арестованы и переведены в Тобольск.
Москва, 21 марта 1929 г.
На помощь большевикам-ленинцам
(Письмо из Москвы)
Необходимо поднять систематическую, ни на минуту не ослабевающую
кампанию по борьбе за улучшение положения ссыльных и арестованных большевиков-ленинцев.
Сейчас количество последних перевалило за две тысячи человек. В тюрьмах содержатся
они безобразно: без света (щиты на окнах почти сплошные), сырые камеры, в которые
сажают арестованных, перегружая камеры до крайних пределов, скверная пища, исключительно
грубое обращение. Еще хуже в тобольской каторжной тюрьме (Политизолятор). Она
та-же, что и при Достоевском ("Мертвый Дом"). Сидят в ней одни большевики-ленинцы
-- меньшевиков и эсеров выпустили. В тюрьме введен военный караул. Камеры заперты,
свиданий не дают. Меньшевики имели общий стол, общую кухню, свободные свидания
и т. д. Всего этого наши товарищи лишены. Несомненно, что властями взят курс
на физическое истребление большевиков-ленинцев. Отношения крайне обострились.
Ежеминутно можно ждать не только столкновений, голодовок (которые не прекращаются),
нои вот, вот, раздадутся выстрелы. 15 человек из тюремного персонала тобольского
изолятора отказались применять репрессии по отношению к большевикам, их заменили
специально выписанной из Москвы стражей. Нужда среди семей арестованных огромная,
прямо чудовищная. Семьи арестованных и сосланных, оставшиеся на свободе, испытывают
крайнюю нужду и буквально голодают. У нас нет своего МОПРа. На почве этой нужды
возможны среди менее стойких внешние отходы. Надо собирать деньги заграницей.
Надо добиться разрешения иметь свой легальный МОПР. Надо об этом, как обо всех
других безобразиях, поднять громкий голос. Надо пригвоздить к позорному столбу
современных деятелей соввласти и партруководства, несущих ответственность за
эти безобразия. Корреспонденции из Томска, Свердловска, сообщают о целых толпах
гонимых в каторжную тюрьму, Нарым, куда усиленно засылают оппозиционеров, снимая
с различных мест ссылки. Среди ссылаемых и заключаемых -- герои октябрьской
революции и гражданской войны с орденами Красного Знамени (Грейцер, Гаевский,
Кавтарадзе, Енукидзе и многие другие). Среди заключенных в каторжной тюрьме
-- Буду Мдивани, старый большевик, сидевший в тюрьмах при всех режимах, бывший
председатель совнаркома Грузии и торгпред в Париже, 53 лет.
Г. Г.
Москва, 20 марта 1919 г.
Из письма ссыльного товарища Н.
и Ссыльные колонии сейчас здорово потрепали -- послали в еще более
отдаленные места. Все возмущены письмом Радека. История ренегатства такого Донкихота
не знает. Впрочем Емельян нам оказал неоценимую услугу: одним ударом прикончил
с этим разъедающим влиянием. Интереснее всего, что "массы" капитулянтов
убежали раньше своих "вождей". Судя по сведениям, идущим из разных
мест, на отход настраиваются очень не многие. От отхода некоторых мы только
выиграли. Из переживаемой критической полосы мы выйдем окрепшими. Для пересмотра
нашей тактики никаких оснований нет. Это видно и по газетам, если они до вас
доходят. Не трудно теперь понять, что руководство эксплоатирует наши лозунги
только для прикрытия своих подлинно-правых дели
"Сократили стипендию до 15 рублей. Со службы сняли всех. Настроены все
отлично и бодро"и
18 июня 29 г.
Бюллетень Оппозиции(Большевиков-ленинцев)
№1-2