Генерал Фэн Юйсян был здоровенным
мужиком а ля Соловей-разбойник. Фэн к этому времени уже проявил себя мастером
высшего класса в искусстве всевозможных способов политического и физического
выживания. В начале 1920-х годов он стал хозяином в Северо-западном Китае в
качестве крупного военного диктатора, добившись этого исключительно благодаря
нескольким удачным изменам своему начальству и союзникам. Долгие годы он был
страстным приверженцем католической церкви, пока не нашел более щедрого спонсора.
В 1924 г. “Генерал-Христос”, как его прозвали, почуял новую возможность: красная
Москва стала проявлять невиданную щедрость к влиятельным иностранцам, особенно
тем, кто не разделял марксизм-ленинизм, но на словах очень любил Советскую Россию.
В 1925 г. Фэн оказался в тяжелом положении после поражения в своей очередной
военной авантюре; тут коммунизм повернулся к генералу свой привлекательной стороной,
и он убедился в никчемности Библии и всемогуществе Коммунистической идеологии.
В 1926 г. Фэн отправился в Москву. Пресса Коминтерна писала тогда, что “Фэн находится на пути в Москву... Он готов пойти на завод как рядовой рабочий, чтобы непосредственно в пролетарской среде получить передовой опыт политической и хозяйственной деятельности Советской Республики. Фэн добровольно идет на встречу с аскетической жизнью, чтобы основательно подготовить себя перед битвой за осуществление идей Сунь Ятсена”.
Фэн действительно хотел кое-что получить, а именно продукцию советских военных заводов, благо, добиться этого было не сложно. Его портреты как “лидера прогрессивных сил Китая” висели уже в таких солидных учреждениях, как центральные офисы Коминтерна. Сам Фэн предсказывал “новую освободительную войну и новую победу китайского народа”, указывал на “мощное движение рабочих и крестьян, разраставшееся по всему Китаю” и выражал уверенность в “окончательной победе китайского пролетариата в недалеком будущем”. Перед журналистом газеты “Правда” Фэн клялся в том, что его бойцы будут сражаться за “национальное освобождение” и “завершение народной революции”.
Армия Фена называлась “Народной”, но до 1925 г. он все время уклонялся от практического сотрудничества с левыми силами в стране или хотя бы с Сунь Ятсеном. В Москве же Фэн без промедления провозгласил себя “учеником Ленина”. Взамен этого чудесного обращения войска “ученика” начали снабжаться деньгами и оружием из России. Полный надежд и планов, генерал вернулся в Китай; его звездный час вот-вот пробьет. 16 сентября 1926 г. из своего главного штаба в провинции Хэнань Фэн заявил на всю страну: “Я - сын рабочего класса! (...) Клянусь, что буду будить спящий народ, ликвидировать империалистических холуев - компрадорскую буржуазию и реакционную военщину... Добьюсь изгнания империалистических сил из нашего отечества! Да здравствует свобода и независимость Китая!”. Среди всех “прогрессивных генералов” Китая, с которыми заигрывала Москва, Фэн занимал особо важное положение. Его обновленная армия, оснащенная советским оружием, контролировала как Запад, так и часть центрального региона страны. Фэн, как тигр в засаде, выжидал, наблюдая за чужой схваткой.
Бурные события 1927 года выдвинули генерала, наконец, в центр политических баталий: потеряв Чан Кайши и теряя Ухань, Москва чувствовала острый дефицит в вождях революционной демократии. “Сын рабочего класса” особенно подходил из-за своих деловых качеств. “Фэн - человек действия”, - кивала в его сторону неразлучная парочка Сталин-Бухарин: “Он лучше знает, как спасти Левый Гоминдан, чем эти мягкотелые интелигентики в уханьском правительстве”.
Правда, недоброжелатели китайского народа (вероятно, троцкисты) в очередной раз начали рассказывать небылицы про новоиспеченного спасителя нации. Поползли слухи о каких-то негласных переговорах Фэна с Чан Кайши... Пресса Коминтерна сразу разбила клеветников на голову: “В последнее время империалисты снова прибегли к приему циничной клеветы с целью рассорить революционный лагерь в Китае... распространяются слухи о том, что будто тов. Фэн Юйсян сговаривается с Чан Кайши, и что якобы Ухань тоже замешен в этом сговоре. Это ложь. Лидеры революции не имеют ничего общего с этим предателем. Среди бойцов Фэна нет ни одного, который доверял бы изменнику Чану”.
Фэн был последним козырем не только Москвы. На него имел свои виды и Ухань. Победа над северными милитаристами будет невозможна без помощи Фэна. В начале мая 1927 г. отборные части Уханя вошли в провинцию Хэнань. У Военного Совета Левого Гоминдана хватило ума, чтобы выдвинуть на передовые позиции практически все “рабоче-крестьянские полки”. Скоро разгорелись самые кровопролитные за все время Северного похода бои. В тылу уханьские рабочие военных заводов вкалывали по 13-17 часов в сутки. “...Без Вашей помощи не быть Революционной армии, не быть революции, не быть освобождению нашей с вами Родины. Солдаты самоотверженно сражаются на фронте. Своими требованиями 8-часового рабочего дня Вы подводите их”, - внушали рабочим чиновники Левого Гоминдана. На фронте “рабоче-крестьянские полки” проявили неслыханный героизм, разбив главного противника - войска маньчжурского диктатора Чжан Цзолина. Армия Чжана была куда лучше оснащена и более многочисленна. Прорыв на Север совершился, но какой ценой! Ухань потерял в боях 14 тыс. убитыми и ранеными, пали смертью храбрых некоторые наиболее авторитетные командиры-коммунисты. Фэн Юйсян, конечно, не мог упустить такой момент. Не имея больше серьезных военных соперников его армия без единого выстрела захватила г. Кайфэн - центр провинции Хэнань, откуда до Пекина рукой падать. Фэн цинично сообщил Уханю о своей “победе в бою над марионеткой японского империализма Чжан Цзолином”, и пригласил представителей Уханя на совещание в г. Чжэнчжоу.
Уже упоминавшаяся нами левая американская журналистка Анна Стронг наблюдала за тем, как Фэн “приехал в солдатском вагоне” на встречу с уханьскими лидерами. Фэн показался ей открытым и простым. “Мне было приятно ехать вместе с моими братцами”, - весело сказал ей Фэн. Много позже она узнала, что “Фэн всю дорогу ехал в комфортабельном спецвагоне и только на последней станции перебрался в солдатский”.
На совещании Фэн был солидарен с уханьской стороной только по одному вопросу: необходимо разогнать массовые организации рабочих, крестьян и коммунистов. Во всем остальном он вел себя как хозяин положения, показывая, что ему не нужен такой никчемный союзник, как уханьское правительство. Чтобы сохранить лицо Левого Гоминдана, Фэн формально был назначен главой администрации провинции Хэнань. Ухань также обязался отозвать всех своих политработников из этой провинции, чтобы “не провоцировать народ” против наведенного армией Фэна порядка. Так закончился “славный поход на Север”. Коммунисты, которые бесполезно положили большинство своих полков в этих боях, тем не менее, воодушевились “клятвой тов. Фэна о своей верности ЦИК партии (т.е. Гоминдану) и Национальному правительству”.
Через неделю Фэн вместе с двумя лидерами Левого Гоминдана выехал на переговоры с Чан Кайши. 22 июня на месте встречи Фэн сообщил журналистам, что он “искренне желает сотрудничать с Национально-революционной армией (Чана) в борьбе с империалистами и коммунистами”. В тот же день был обнародован текст его телеграммы Уханю, вот основная часть этого шедевра политического лицемерия:
“Выслушав мнения уважаемых товарищей на недавнем совещании, я был взволнован, обнаружив печальную картину - рабочие угнетают работодателей, батраки угнетают землевладельцев! Под предлогом борьбы с сельской аристократией репрессируют семьи революционных бойцов. Бойцы, сражаясь на далеком фронте, не знают живы ли, в безопасности ли их родные и близкие! Банды экстремистов от имени Национальной революции терроризуют всю страну. Авантюристы, проникая в местные комитеты партии (Гоминдана), промышляют грабежами и убийствами. Общество в панике, центральное правительство парализовано! Вижу выход из положения в следующих мерах: господин Бородин должен вернуться в Россию; Ухань должен немедленно объединиться с Нанкином в единую команду. Ситуация не терпит дальнейшей раздробленности революционных сил. Товарищи, переутомившиеся от работы, могут какое-то время отдохнуть за границей. Считаю, что это единственный выход из кризиса. Страна нуждается в спасении, революция висит на волоске! Со слезами на глазах, прошу уханьских товарищей собраться с духом и, руководствуясь принципом “Народ выше всего! Революция выше всего!”, пойти на встречу нашим пожеланиям. Чем раньше, тем лучше...”.
Один из главных советских военных консультантов при Гоминдане, Василий Блюхер, непосредственно командовавший уханьскими войсками в последних битвах, выезжал из Хэнаня на одной машине с журналисткой Стронг. Машина ехала среди сплошных трупов бойцов из рабоче-крестьянских полков. “Он мне показывал из машины смутную тень вдалеке, - писала впоследствии потрясенная Стронг. - Это был завал из мертвых тел коммунистов из Гуандуна. Они погибли во время штурма укрепленного района рядом с железными дорогами. Они сложили свои головы ради победы в этой битве... Они погибли с надеждой и верой в будущее... Но, благодаря этой победе, их более удачливые “союзники” создали новую диктатуру, чтобы по-прежнему держать в рабском состоянии рабочих и крестьян”.
В Ухане лидеры Левого Гоминдана изо всех сил старались оправдать доверие Фэна, ведь от поведения Уханя в отношении к КПК теперь напрямую зависит сколько портфелей получит Левый Гоминдан в будущем объединенном Национальном правительстве. Генерал Тан Шэнчжи прямо требовал “выгнать коммуняк ко всем чертям”, потому что “коммунисты планируют контрреволюционный заговор против Гоминдана”. Ван Тинвэй обвинил “отдельных коммунистов-экстремистов” в саботаже решений... Коминтерна. 26 июня на партийной конференции хупэйской организации Гоминдана Ван ссылался на резолюцию Седьмого пленума Исполкома Коминтерна, в которой “черным по белому написано, что Китайская революция опирается на союз рабочих, крестьян и мелкой буржуазии. То есть коммунисты, в принципе, тоже не согласны с левацкими проявлениями, недавно пресеченными в Хунане”. Ван Тинвэй также проанализировал перспективы социальной революции в Китае, воспользовавшись многими аргументами Сталина в его полемике с Троцким по китайскому вопросу.
В своей статье “Партия должна руководить массовым движением” Ван сослался на статью Сталина, в которой тот доказывал, почему китайским коммунистам нужно всесторонне поддержать только уханьское правительство и почему на данном этапе в Китае не может быть Советской власти. Дальше Ван цитировал некоторых безымянных лидеров массового движения: “Мне часто доводилось слышать, как организаторы массового движения говорят народу: не верьте Гоминдану и правительству, верьте только своим силам. В результате массы разуверились в правительстве, и оказались в окружении контрреволюции. Массы боролись с контрреволюцией без руководства партии (Гоминдана), и теперь уже поздно спасать их от когтей реакции...”. “Действительно, - писал Ван, - земля тому, кто на ней работает. Это основной принцип Сунь Ятсена. Но Учитель наш никогда не говорил, что земельный вопрос можно решить одними экспроприациями, он всегда считал, что нужно распределять землю законным путем, под контролем правительства. Учитель Сунь считал, что аграрный вопрос должен разрешаться таким образом, чтобы крестьяне выиграли, но и землевладельцы не проиграли. Наш Учитель Сунь верно указал, что в Китае нет классовой борьбы. Гоминдан есть партия многих классов одного народа. Такая партия призвана перевести классовую борьбу в русло сотрудничества, иначе эти классы не объединились бы в ней”.
Вот он момент истины. Ван нечаянно произнес золотые слова: чтобы мог состояться органический “Блок четырех классов” (как требовал теоретик меньшевизма Мартынов), или “революционный парламент” (Сталин), или “промежуточная организация между партией и Советами” (Бухарин), классовой борьбы в принципе не должно быть - “иначе они не объединились бы”.
Вопреки желанию Сталина и Бухарина, вопреки стараниям ЦК КПК, революция жила своей жизнью. Эмиссар Национального правительства, отправленный в провинцию Цзянси для исследования состояния массового движения, докладывал, что “между властью и массами - пропасть непреодолимая. Местная власть не контролирует массовое движение... Местные комитеты Гоминдана не подчиняются постановлениям ЦИК партии, массовые организации действуют по своему усмотрению. Местные власти арестовывают и наказывают активистов движения без ведома центра; профсоюзы и Союзы крестьян отвечают на эти меры той же монетой. Всюду двоевластие или даже многовластие. Это еще хуже анархии... Самым главным недостатком в работе лидеров движения является их недопонимание того, что защита интересов народных масс невозможна без сознательного подчинения революционному центру”.
Сунь Ко, один из этих уханьских вождей, в своей статье “Революция и массы” жаловался на несознательность масс. Он писал, что “прошло уже два месяца, как было обнародовано постановление правительства о запрете захватов местной власти массовыми организациями. Но до сих пор ряд массовых организаций игнорирует это решение, их действия подрывают авторитет правительства”. Указывая на непрекращающие захваты земли и заводов, он предупреждал: “Мы вынуждены обратить внимание местных массовых организаций на то обстоятельство, что если они и дальше не будут принимать решений ЦИК Гоминдана всерьез и откажутся подчиняться партийной политике, то этим они де-факто вредят делу революции и ставят себя на сторону контрреволюции. (...) Если массы сами арестовывают и штрафуют тех, кого они считают врагами революции, конфискуют частную собственность и даже расстреливают, то это верный знак беспомощности и безволия власти. Если же массы при этом считают свои действия правильными, то значит они не признают уханьское правительство как руководство Национальной революции. Раз они считают, что Ухань не дееспособен, то для них должно быть естественно стремиться создавать свое правительство... А это уже открытое выступление против революционного правительства Уханя, т.е. явная контрреволюция... (...) Массы не признают, что они должны подчиняться руководству Гоминдана. Они мечтают, чтобы ими руководила компартия. Они не верят, что Гоминдан есть единый центр революции”.
В последние два года каждый раз перед тем, как нанести удар по рабочим (кантонский переворот 20 марта 1926 г., апрельский переворот 1927 г. в Шанхае) Гоминдан всегда проводил такой пропагандистский артобстрел КПК. Коммунисты как могли отбивались от несправедливых обвинений в их адрес. Их активно поддерживали в этом старшие братья из Интернационала. 29 июня 1927 г. в ЦО Коминтерна была опубликована программная статья по “наболевшим вопросам Китайской революции”. “Кто осуществит революцию? - Вопрошал в начале статьи автор. - Судя по своей истории, по своему социальному составу, и по тенденции политического развития, Гоминдан может и обязательно превратится в орган демократической диктатуры... Гоминдан есть промежуточная организация между партией и парламентом. (...) Когда революция пройдет свой буржуазно-демократический этап, наступит время для раскола Гоминдана. Тогда и только тогда Советы станут необходимыми. Этот момент мы не можем точно предсказать, но очевидно, что он еще не достаточно близок, чтобы мы могли выдвигать лозунг о Советах. На ответственности КПК лежит судьба Гоминдана и уханьского правительства, и в своих лозунгах мы должны избегать подавать хоть малейший повод для распрей в революционном лагере”.
В этой статье также говорилось, что “нежизнеспособность левацкого уклона оппозиции в ВКП(б) (т.е. Левой оппозиции - прим. переводчика) в китайском вопросе хорошо выражается в их требовании создать в Китае Солдатские Советы. Эта одна из форм двоевластия. Большевики с помощью этого лозунга разлагали армии царя и Керенского. Предлагать этот лозунг в отношении революционной армии Ухана, значит ее сознательно разлагать... Лозунг о Солдатских Советах именно сейчас ускорит разрыв (КПК) с революционными генералами, а сейчас для этого крайне неблагоприятный момент для КПК и ее союзников. Такой лозунг спровоцирует конфликт в революционном лагере, что приведет к окончательному разгрому революции”.
В Ухане коммунисты попробовали действовать с помощью следующих тактических приемов. Во первых, они надеялись, что новые уступки Гоминдану еще могут сохранить единство. Во вторых, они решили выиграть время, натравив генералов на Чан Кайши. Пока генералы будут возиться с Чаном, коммунисты попытаются выполнить одно из указаний Сталина - “вооружить 20 тыс. коммунистов и беспартийных активистов массового движения и на их базе создать армию нового типа”. Рой взялся за неблагодарную задачу уговорить Ван Тинвэя разрешить КПК заново создавать рабоче-крестьянские полки. Ван отверг это предложение. Рой, смутившись, ограничил свое ходатайство просьбой назначить “революционного генерала” Чжан Факоя главным командующим в предполагаемом походе против Чан Кайши. Тут вмешался сам генерал Чжан, который, как оказалось, вовсе не рвался в этот поход. Коммунисты продолжали надеяться также на генерала Фэн Юйсяна, ему слали телеграммы от имени профсоюзов: “Вы истинный ученик Сунь Ятсена, подлинный сторонник революционной политики Гоминдана. Мы желаем, чтобы Вы возглавили Революционную армию в походе против Чан Кайши”. Но генерал Фэн в это время уже записался в “Революционную армию” Чан Кайши. Бородин заявил членам ЦК КПК, что уханьские генералы все же станут воевать против Чана: “У меня в конюшне еще много корма, эти дикие лошади еще вернутся ко мне”. Бородин имел ввиду обещанные Москвою кредиты Уханю. Фактически речь шла об неприкрытой попытке Бородина подкупить реакционных генералов. Этот способ Бородин считал наиболее эффективным.
“Красные” чиновники, вроде Бородина, не понимали, что когда решаются судьбы классов, противоборствующие стороны руководствуются прежде всего своими коренными интересами. Филистерское крохоборство, подковерные интриги, свойственные чиновничьей рутинной работе, абсолютно не действенны в этих классовых дуэлях. Тем не менее, Коминтерновское начальство после кончины Ленина именно этими приемами добилось успехов во властных коридорах Кремля. Другие приемы борьбы они либо успели забыть, либо вовсе не знали.
ЦК КПК продолжал свои попытки: он заявил Гоминдану, что если Гоминдан хочет воплотить в жизнь идеи Сунь Ятсена, он должен объявить войну Чан Кайши и сотрудничать с КПК. 20 июня на расширенном пленуме ЦК КПК после жаркой дискуссии было принято заявление ЦК из 11 пунктов. Это было последней попыткой коммунистов доказать Гоминдану свою преданность “единому фронту”. Из этих 11 пунктов наиболее важными были следующие:
“4. Гоминдан как партия, основанная на союзе рабочих, крестьян и мелкой буржуазии для борьбы с империализмом, является высшим руководством Национальной революцией.
5. Члены КПК, занимающие официальные должности, должны выполнять только решения Гоминдана. В данный момент, во избежание обострения ситуации, их даже можно отправить в бессрочный отпуск.
6. Все массовые организации безусловно подчиняются руководству Гоминдана. Все их требования должны находиться в рамках резолюций Съездов Гоминдана и постановлений Национального правительства. При этом Гоминдан, руководствуясь этими резолюциями и постановлениями, должен обеспечить свободу действий массовых организаций по защите своих законных интересов.
7. В соответствии с решением ЦИК Гоминдана, необходимо вооружить крестьян. Все отряды самообороны рабочих и крестьян при этом должны подчиняться правительству. Рабочая дружина в Ухане, во имя единства, должна быть сокращена или переведена под начало командования Революционной армии.
8. Профсоюзы и их дружинники без санкции правительства не должны исполнять судебную и полицейскую функции, например, арест, обыск, вынесение и исполнение приговоров, а также не должны патрулировать улицы.
9. Профсоюзы работников сферы услуг организуются под руководством уханьского комитета Объединенных профсоюзов и городского комитета Гоминдана. Требования этих профсоюзов не должны превышать экономическую возможность работодателей. Вмешательство профсоюзов в управление заведениями запрещается. Покушение на личность работодателей (например, содержание под стражей, надевание на голову колпаков с оскорбительными надписями, штрафование и т.д.) запрещается”. Это были последние судорожные потуги КПК “усилить авторитет правительства и организаторскую роль Гоминдана в революции”.
На той же неделе 400 делегатов съехались в Ухань на Четвертый “Конгресс Трудящихся Китая”. Они представляли три миллиона организованных рабочих из восьми провинций. Эти делегаты отражали настроения на местах. Даже Лозовский, представитель советских профсоюзов, в качестве гостя Конгресса произнес речь с резкой критикой в адрес Уханя, чтобы соответствовать духу Конгресса. Но изменение тактики КПК не обсуждалось... Во время заседаний Ван Тинвэй важно сидел в президиуме и улыбался. Его встречали отменно хорошо. В манифесте Конгресса, принятом 28 июня, заявлялось, что “контрреволюция поднимает голову. На территории Национального правительства рабочее движение легально существует лишь в Ухане. В провинциях контрреволюция берет верх... При новой власти рабочие страдают по-прежнему. При такой тенденции Ухань может попасть в руки реакционных сил. Мы сделаем все, чтобы профорганизации сохранились в нынешнем виде. Мы находимся под угрозой белого террора!”. Манифест заканчивался, как не странно, восклицанием “Да здравствует Национальное правительство!”.
Наверное, чтобы смягчить жесткий тон рабочих делегатов, КПК в своей газете в эти дни старательно сглаживала углы: “Здесь, в Ухане, рабочие дышат свободно. Не существует угнетения рабочих или хотя бы враждебности в отношении их организаций. Все организованные рабочие преданы Национальному Правительству, потому что только под его защитой они могут надеяться на осуществление своего первого и главного права - свободно и беззаботно работать”.
Но коммунистам в очередной раз подложили крупную свинью. Утром 30 июня во время последнего заседания Конгресса, не успели делегаты прокричать “Да здравствует Национальное Правительство” и разойтись, как в помещение ворвались солдаты с приказом конфисковать документацию и имущество профсоюзов. После срочного обращения организаторов Конгресса к командованию Революционной армией солдаты ушли.
После этого инцидента Стронг при встрече с одним из главных организаторов Конгресса, спрашивала его, не накажут ли этих солдат. “Он горько улыбнулся: “Надеюсь, что у нас не отнимут помещение. На большее я уже не рассчитываю. Мы теперь живем только сегодняшним днем””. Но и эта жалкая надежда не оправдалась. Профсоюзы были запрещены в Ухане.
Читатель нашей книги, может быть, подозревает, что лидеры КПК попросту неспособны ничему научиться даже на собственном опыте. Это не совсем так, кое-чему они все-таки научились. В Шанхае они приказали рабочим спрятать оружие до поры до времени. В Ухане они исправили эту ошибку: 29 июня делегация уханьских профсоюзов пришла в приемную Военного Совета Гоминдана, чтобы сдать все оружие: “Ввиду того, что существует необоснованное подозрение в адрес нашей дружины, что она мешает процессу возобновления нормальной деловой жизни в Ухане, мы обсудили вопрос сдать все оружие или перевести дружину в армию, и решили, что лучше сдать оружие...”. Дополнительное объяснение последовало от ЦК КПК: “Клеветники пытались натравить Революционную армию на дружину, распространяя слухи о заговоре дружины против нее. Кроме того, было и опасение, что коммерческие структуры чувствуют себя неуверенно при наличии в городе вооруженных рабочих. Чтобы рассеять эти напрасные опасения профсоюзы приняли решение о разоружении дружины. Мы считаем, что это способствует единству рабочих, солдат и предпринимателей. Провокация империалистов, таким образом, была отбита организованными действиями народных масс”.
На следующий день профкомитет провинции Хупэй, как раз в тот день, когда его выгнали из его главного помещения, распространил в прессе более детальное объяснение сдачи оружия рабочей дружиной: “По соображению укрепления единства армии с рабочим классом, а также чтобы клевете врагов негде было зацепиться, 28 июня наш комитет принял решение о разоружении Рабочей дружины. Весь арсенал был передан городскому гарнизону Революционной армии... Что касается контрреволюции, то просим правительство принять жесткие меры для пресечения ее наступления”.
По решению ЦК КПК, коммунисты начали уходить со своих государственных постов в бессрочные отпуска. 30 июня подал заявление министр земледелья Тэн Пиншань: “С первого дня пребывания на этом посту я сделал все, чтобы улучшить жизнь крестьянских масс, постоянно направляя аграрное движение в верное русло. Развитие политической ситуации в последнее время затрудняло мою работу настолько, что мое здоровье было подорвано. Прошу разрешить мне уйти в отпуск”. Министр труда Су Чжаочжэн также отошел от работы. ЦК КПК перешел в подполье, так как стал широко известен проект постановления ЦИК Гоминдана “О чистке партийных рядов от экстремистов и контрреволюционеров”. На днях его должны были окончательно принять на предстоящем пленуме ЦИК Гоминдана.
Чен Дусю снова обсудил с Бородиным возможность выхода КПК из Гоминдана. Бородин теперь только разводил руками: с Ченом он-де полностью согласен, только Москва не поймет, так что поделать он ничего не может. Но Бородин сообщил Чену по секрету, что он собирается показать кузькину мать Ван Тинвэю: “Я вместе с крайним левым крылом ЦИК Гоминдана демонстративно подам в отставку! Думаю, Ван испугается и появится возможность договориться... Уверен, еще не вечер”.
14 июня в Ухане было объявлено военное положение. повторился шанхайский сценарий. Начались расстрелы, аресты, профлидеры пропадали без вести, волна белого террора захлестнула “революционный центр”.
Бухарин вдруг впал в троцкизм. 6 июня он призвал китайские массы: “Верьте только своим силам! Не верьте генералам и офицерам! Организуете свою рабоче-крестьянскую армию!”. И еще: “Фэн Юйсян предался врагам революции, мы объявляем ему беспощадную войну!”. Но осторожный Николай Иванович не забыл и на этот раз сделать небольшую оговорку: “Сообщники Чан Кайши в Ухане готовят план чистки партии. Но Ван Тинвэй на это не пойдет. У Вана хватит мужества, чтобы отстоять революцию...”. Через неделю Бухарин обнаружил, что Ван мужественно отстаивает как раз именно чистку Гоминдана от коммунистов. Бухарин похоронил “революционную роль Уханя” и объявил “начало поворотного периода Китайской революции”. Все прежние прочеты он повесил на ЦК КПК, который “в последнее время упорно саботировал решения Интернационала. Он (ЦК КПК) не выдержал сурового испытания классовой борьбой и... политически обанкротился”.
14 июня в заявлении Исполкома Коминтерна по китайским событиям официально провозглашался “конец революционности уханьского правительства”. “Оно (уханьское правительство) стало орудием в руках реакции. Это новое и особое явление ( в Китайской революции). Все товарищи из китайской партии должны уделить ему должное внимание. Поддержка Северного Похода силами КПК была верной, потому что поход вызвал подъем революционного массового движения. Поддержка коммунистами Уханя так же была верна, поскольку Ухань противостоял реакционному режиму Чан Кайши. Но после перехода Уханя на сторону контрреволюции, эта тактика стала неверной. Так, одна и та же тактика, правильная на одном этапе революции, на следующем может оказаться абсолютно неприемлемой. (...) Ситуация осложнилась еще и недостаточно высоким уровнем политического искусства такой молодой и неопытной партии, как КПК. (...) Крайняя напряженность и изменчивость политических моментов во время революции требуют от нас умения искусно и своевременно применять военную хитрость, своевременно корректировать свою тактику. Нужно решительно рвать со своими вчерашними союзниками, когда они становятся препятствием на пути к цели. На определенном этапе революции поддержка КПК в отношении Уханя была необходима. Но теперь такая поддержка была бы бедой для китайской партии, и подтолкнула бы ее в болото оппортунизма”.
Что случилось с “Единым центром Национальной революции”? - “Лидеры Левого Гоминдана, вопреки нашим советам, не только не поддержали аграрное движение, но и развязали руки контрреволюции. Левый Гоминдан молчаливо поощрял разоружение рабочих, репрессии против крестьян и военные мятежи реакционных офицеров. Теперь Гоминдан саботирует военный поход против Чан Кайши”.
Почему “авторитетные вожди антиимпериалистической борьбы китайских масс” вдруг стали такими вероломными? - На этот неудобный вопрос Коминтерн скромно хранил молчание. Зато приготовил новый сюрприз для своих китайских товарищей: “Несмотря на бешеную кампанию травли и репрессий против коммунистов, проводимую верхушкой Гоминдана, мы должны оставаться в этой партии. Нужно еще более решительно вести агитацию среди рядовых членов Гоминдана за верную линию, расширить с ними связи, подготовить на собраниях низовых организаций Гоминдана проект резолюции с категорическим осуждением последних решений ЦИК, требованием смены руководства и созыва внеочередного Съезда партии для реализации этих требований”. По мнению руководства Коминтерна это выигрышный ход, так как “90% партийных масс Левого Гоминдана стоят на левых позициях”.
Что касается самих коммунистов, то они наряду с работой в Гоминдане, должны “усилить работу среди пролетарских масс... Расширить рабочие организации... Укрепить профсоюзы... Вести подготовку рабочего класса к решающей битве... Способствовать усилению аграрного движения... Вооружать массы... Развернуть работу по созданию в партии нелегального крыла”.
“Как мы умудрились дойти до такой катастрофы? Наши организации разбиты. Массовое движение обескровлено. Наши партийные товарищи и беспартийные сторонники ежедневно гибнут от рук вождей “прогрессивных сил”. А мы столько лет работали на эти “прогрессивные силы”! Кто будет отвечать за эти прочеты?” - такие вопросы не могли не возникать у членов КПК. Ответ на них у руководства Интернационала давно был готов: “...Исполком Интернационала призывает рядовых партийцев КПК открыто дать бой оппортунизму ЦК своей партии. Это их революционный долг... Чтобы укрепить политическое руководство КПК, исправить оппортунистические ошибки ее ЦК, необходимо изменить линию руководства, очистить партию от лиц, нарушавших дисциплину Интернационала”.
В Ухане компартия из подполья заявила СМИ, что она “не видит достойного повода, чтобы выходить из Гоминдана или отказываться от сотрудничества с ним”. “Мы, - говорилось в заявлении коммунистов, - не позволим предателям-генералам и политиканам продолжать свое грязное дело, прикрываясь знаменем Гоминдана и светлым именем Сунь Ятсена”. ЦИК Гоминдана ответил на эту мышиную возню постановлением о чистке партийных рядов от контрреволюционеров. 15 июля 1927 г. Политическая комиссия Гоминдана потребовала от всех членов КПК, состоящих одновременно в Гоминдане, публично отречься от коммунизма. 19 июля Военный Совет Гоминдана издал такой же приказ по армейской линии. Многие коммунисты предпочли уход в подполье публичному покаянию. Были, конечно, и те, которые, отрекшись от ставшей немодной “русской дури”, остались на своих прежних постах.
Тем временем особые отряды палачей устраивали казни “коммунистов-провокаторов” во всех многолюдных местах города. У них был приказ Ван Тинвэя: “Пусть упадут головы тысяч невинных, но ни один коммунист не должен уйти”. “Пламенный” Ван Тинвэй и здесь показал себя во всем блеске.
В ЦК КПК царил полный бардак. Чен Дусю подал в отставку. Он заявил: “Интернационал требует от нас независимой классовой политики, но вести ее надо от имени Гоминдана. Я в отчаянии и не могу работать дальше в таких условиях”. Другие лидеры затаились в глубоком подполье.
27 июля 1927 г. ЦИК Левого Гоминдана торжественно провожал Бородина на уханьском вокзале. Ему предстояла длительная поездка через Западный Китай в Россию. Но даже теперь “американский красавчик” (именно так звали его некоторые журналисты в Китае за беглый английский язык и американское образование) не признал своего провала. “Поеду совещаться с Фэн Юйсяном. Это будет чрезвычайно важная встреча. Ее результаты изменят многое”. На прощание Бородин одарил журналистов своей неотразимой улыбкой. Советских чиновников, несмотря на разгул белого террора, выдворяли из Китая вежливо, при соблюдении всех дипломатических приличий. Чем черт не шутит... Может быть, русский медведь еще пригодится. Что касается местных коммунистов, то с ними никто не собирался церемониться.
Уханьской Военной Комендатурой были запрещены забастовки. С 14 по 19 июля в Ухане армейские подразделения провели обыски и конфисковали всю профсоюзную документацию и имущество в 25 профсоюзных помещениях. Секретариат Объединения профсоюзов Тихоокеанского региона так охарактеризовал ситуацию: “Китайское рабочее движение в последние недели подвергается неслыханной реакции... Армия разрушила массовые организации настолько основательно, что требуется много времени чтобы восстановиться. Ведущие деятели и активисты профсоюзов, не успевшие скрыться, чаще всего убиваются либо заключаются в тюрьмы... Еще недавно на одном из приемов делегации наших профорганизаций Ван Тинвэй так ратовал за развитие массового движения и немедленное удовлетворение первоочередных нужд народных масс (“Это лучшая гарантия победы Национальной революции!”,- воскликнул тогда Ван), что нас ошеломляют его последние сенсационные выступления, которые носили характер зоологического антикоммунизма. Акции против рабочих организаций, предпринимаемые в эти дни Ваном в Ухане, превосходят по своему зверству все преступления Чан Кайши и Чжан Золина”.
30 июля две тысячи уличных разнорабочих забастовали и вступили в стычки с полицией. Они хотели освободить из полицейского участка двух своих задержанных товарищей. В результате двое погибли, шесть человек были ранены. Полиция еще не привыкла общаться с рабочими только на языке грубой силы и попросила провести переговоры с профсоюзами. Но профлидеры давно уже были в бегах, бросив своих рядовых товарищей на произвол судьбы. Армейское командование, запретив эту забастовку, пригрозило смертной казнью в случае неповиновения. Это была последняя публичная демонстрация силы уханьских рабочих.
10 августа ЦИК Левого Гоминдана в ответной телеграмме Чан Кайши на официальное приглашение на совместное совещание в Нанкине восторженно писал: “Все прежние недоразумения между нами теперь исчерпаны. Мы разделяем и восхищаемся Вашей бескомпромиссной борьбой с контрреволюцией”.
Из всех лидеров Левого Гоминдана всего двое отмежевались от своих коллег. Давний сторонник КПК Дэн Яньда, начальник Политуправления при Военном Совете Левого Гоминдана, заявил о своем выходе из партии. Он куда лучше понимал суть происходящего, чем его коммунистические друзья: “Руки самозванных защитников народных масс обагрены кровью невинных... Революция не имеет ничего общего с именем Гоминдана... Сама партия и есть контрреволюция. Революция потерпела поражение. Это состоявшийся факт”. Дэн больше не верил коммунистам и пошел своим путем. В 1932 г. он был тайно расстрелян по личному приказу Чан Кайши за организацию партии “Третьего пути”. Так окончил свой жизненный путь последний из честных революционных демократов.
Ушла из Гоминдана и молодая вдова Сунь Ятсена. Ярая сторонница Русской революции, леди Сунь всегда добросовестно работала на КПК и Коминтерн. В течение многих десятилетий она выполняла массу секретных поручений КПК, и не стала членом компартии только по настаиванию ЦК партии: ведь кто-то должен представлять прогрессивную национальную буржуазию (в 1980 г. перед самой смертью Леди Сунь все же была официально принята в КПК)! Этими-то людьми на самом деле и ограничивался весь “Левый Гоминдан”.