С переворотом 15 июля 1927
г. в Ухане контрреволюция одержала полную победу в Китае. Новая правящая элита
(в основном “революционные генералы” из Гоминдана), хотя и занималась борьбой
за сферы влияния, была озабочена, главным образом, окончательным подавлением
массового движения рабочих и крестьян.
“В последние четыре месяца Чан Кайши проводил непрерывную кампанию тотального уничтожения коммунистов и других революционеров, - писал 20 августа 1927 г. один левый американский журналист. - В результате, в южных провинциях массовые организации разрушены до основания. Профсоюзы, Союзы крестьян, женские организации из мощного самостоятельного политического фактора превратились в безвольные куклы. “Реорганизация” их структур была проведена настолько радикально, что они теперь выполняют любой реакционный приказ генералов. Контрреволюция докатилась уже до Центрального Китая... Такие генералы Революционной армии, как Тан Шэнчжи, куда активнее руководят казнями коммунистов, чем боями с армиями северных диктаторов. Уханьская “чистка рядов Гоминдана” по своей фантастической жестокости оставила далеко позади шанхайскую резню. Расстрелы коммунистов обычно заменяются изощренными пытками до смерти, с которыми может сравниться разве что “искусство” инквизиции европейского средневековья. Людей заживо сжигают или закапывают в землю. Лидеры движения, спасаясь от этих ужасов, скрылись кто куда...”.
15 сентября 1927 г. Секретариат Объединения профсоюзов Тихоокеанского региона в своем ЦО писал: “Число убитых организаторов рабочего движения (в Китае) увеличивается с каждым днем... Организации рабочих и крестьян могут легально действовать только после “реорганизации”, которая проходит следующим образом: сначала организацию разгоняют, а потом на ее развалинах начинают хозяйничать чиновники, назначенные гоминдановскими генералами. Возьмем пример с профорганизацией г. Цзюцзян: сначала офицеры расстреляли всех рабочих лидеров, которых смогли поймать, одновременно армейцами были захвачены и обысканы профсоюзные помещения, конфисковано имущество и документация профсоюзов. Везде один и тот же сценарий - в Шанхае, Кантоне, Ухане...”.
Глубина разгрома измерялась не только потерей физических сил. Массы были обескуражены и дезориентированы тем, что их “вожди”, типа Чан Каши или Ван Тинвэя, оказались в конце концов их палачами. Деморализация актива движения достигла чудовищного размера. Во второй половине 1927 г. шанхайские рабочие поднимали несколько стачек экономического характера, чтобы попытаться спасти часть своих прежних завоеваний. Эти разрозненные, оборонительные акции не имели успеха. В конце концов, своими варварскими методами победившая контрреволюция добилась своего: массы ушли с политической сцены. Профсоюзы были парализованы, а Союзы крестьян, насчитывавшие некогда в своих рядах 10 и более миллионов членов, были разбиты. Отдельные группы активистов движения с оружием ушли в горы. Началась крестьянская партизанская война.
Городские промышленные пролетарии толпами уходили из Компартии. Если в апреле 1927 г. КПК насчитывала в своих рядах 60 тыс. членов, из которых 53,8% были промышленные рабочие, то спустя год количество промышленных рабочих в партии снизилось до 4%. В партийном документе от 8 ноября 1928 г. по этому поводу отмечалось, что “не осталось ни одной полноценной производственной ячейки”. Рабочий класс по-своему наказал партию, приведшую его к столь страшному поражению. Его уход из партии был бы временным явлением в период реакции, если бы партия извлекла необходимые уроки из разгрома. Но КПК никогда так и не поняла, в чем были ее главные ошибки, и рабочие больше не вернулись в ее ряды.
В. И. Ленин в своей работе о революции 1905 г. писал, что “..Революционные партии должны доучиваться. Они учились наступать. Теперь приходится понять, что эту науку необходимо дополнить наукой, как правильнее отступать. Приходится понять, - и революционный класс на своем горьком опыте учится понимать, - что нельзя победить, не научившись правильному наступлению и правильному отступлению. Из всех разбитых оппозиционных и революционных партий большевики отступили в наибольшем порядке, с наименьшем ущербом для их “армии”, с наибольшим сохранением ядра ее, с наименьшим (по глубине и неизлечимости) расколами, с наименьшей деморализацией, с наибольшей способностью возобновить работу наиболее широко, правильно и энергично. И достигли этого большевики только потому, что беспощадно разоблачали и выгнали вон революционеров фразы, которые не хотели понять, что надо отступить, что надо уметь отступить, что надо обязательно научиться легально работать в самых реакционных парламентах, в самых реакционных профсоюзах (...) и подобных организациях”. (В. И. Ленин. “Избранные сочинения”. Девятый том. “Детская болезнь “левизны” в коммунизме”, стр. 215-216)
Причиной поражения революции 1905 г. стала недостаточная мощь русского пролетариата. Китайская же революция была разгромлена из-за ошибок своего руководства. Русские рабочие в 1905 г. знали, кто их враг, а кто друг; китайские рабочие как раз разбились о своего “вождя” в лице Гоминдана. Большевики в момент поражения не боялись называть вещи своими именами и сумели сохранить свое ядро для будущего. КПК отступала не с боями и ясным пониманием сути происходящего, а с победными реляциями, сочиненными в кремлевских кабинетах. Результат налицо: деморализация, дезориентация, паника и истерика в самих верхах партии накануне уханьского переворота 15 июля 1927 г.
При Ленине большевизм показал образец применения марксизма в живой политической жизни. Марксизм требует от революционеров не только адекватного понимания реальности, но и максимального стремления изменить существующую ситуацию в пользу пролетариата, с учетом имеющихся сил. Этому большевистскому подходу противостоит вульгарный эмпиризм, который всегда плетется в хвосте событий и попадает под “неожиданные” удары то слева, то справа.
В 1917 г. большевики во главе с Лениным и Троцким доказали всему мировому пролетариату, что сознательное революционное руководство способно активно вмешиваться в ход исторических событий, систематизировать и направлять стихийные действия масс на захват власти пролетариатом. Узурпировавшая власть советская бюрократия стала раздавать прямо противоположные указания всем коммунистическим партиям - сидеть между двумя стульями (а если их больше двух, тем лучше), никогда не идти впереди других, а “пережидать, пытаться перехитрить” своих противников. Когда катастрофические последствия этой мещанской мудрости становятся очевидны всем, бюрократы чаще всего впадают в другую крайность - авантюризм, пока не нарываются на новую катастрофу.
Во время Китайской революции 1925-1927 гг. этот сценарий был разыгран, как по нотам. Все предательства буржуазии против революции объявлялись Москвой “предвиденными”, что само по себе доказывает политическую проницательность лидеров Коминтерна. Руководство Интернационала так же верно предполагало, что национальная буржуазия “неизбежно предаст революцию”, что и произошло в Ухане 15 июля 1927 г. Как говорили московские лидеры, это предательство составляет определенный этап революции, который также неизбежно должен быть пройден. Политическое руководство пролетариата должно спокойно “выждать”, пока буржуазия не встанет открыто на путь контрреволюции, чтобы “окончательно себя разоблачить в глазах масс”. Тогда придет время действий для коммунистов, потому что иллюзии масс относительно буржуазии будут рассеяны, и народ будет в состоянии воспринимать более революционную политику. В апреле 1917 г. Сталин заявил: “Нам невыгодно сейчас форсировать события, ускоряя процесс отталкивания буржуазных слоев, которые неизбежно впоследствии должны будут отойти от нас”. Спустя 10 лет он уже обладал достаточной властью, чтобы практически опробовать эту идею на Китайской революции.
В 1917 году большевистская партия во главе с Лениным и Троцким сумела предотвратить губительные последствия скатывания в меньшевизм части своего руководства в лице Зиновьева, Каменева, Калинина, Рыкова, Сталина. Времена изменились, да и Ленина давно уже нет в живых... После уханьского переворота Сталин так комментировал ситуацию:
“Должны ли были китайские коммунисты, скажем, полгода назад выставить лозунг “долой гоминдановское руководство в Ухане”? Нет, не должны были.
Не должны были, так как это было бы опасным забеганием вперед, это затруднило бы коммунистам доступ к широким массам трудящихся, верившим еще в гоминдановское руководство, это изолировало бы компартию от широких крестьянских масс.
Не должны были, так как уханское гоминдановское руководство, уханский ЦК Гоминдана не успел еще исчерпать себя, как буржуазно-революционное правительство, не успел еще оскандалиться и дискредитировать себя в глазах широких масс трудящихся своей борьбой против аграрной революции, своей борьбой против рабочего класса, своим поворотом в сторону контрреволюции.
Мы всегда говорили, что нельзя брать курс на дискредитацию и замену уханского гоминдановского руководства, пока оно не успело еще исчерпать себя, как буржуазно-революционное правительство, что надо дать ему сначала исчерпать себя, для того, чтобы потом поставить практически вопрос об его замене.
Должны ли теперь китайские коммунисты выставить лозунг “долой гоминдановское руководство в Ухане”? Да, должны, обязательно должны.
Теперь, когда гоминдановское руководство уже оскандалилось своей борьбой с революцией, поставив себя во враждебные отношения с широкими рабоче-крестьянскими массами, этот лозунг найдёт могучий отклик среди народных масс.
Теперь каждый рабочий и каждый крестьянин поймёт, что коммунисты поступили правильно, выйдя из уханского правительства и уханского ЦК Гоминдана и выставив лозунг “долой гоминдановское руководство в Ухане”. ( “Заметки на современные темы”, “Правда” 28 июля 1927 г.)
Сталин упустил из виду только, что, когда момент “политического банкротства”
Гоминдана, наконец, наступает, массы уже до такой степени ослаблены, что теряют
не столько иллюзии в отношении Гоминдана, сколько собственные головы. Им, откровенно
говоря, уже до лампочки, что “коммунисты-то на самом деле все понимали и предвидели”.
В самый разгар “банкротства Гоминдана”, “американский красавчик” Бородин, этот специалист высшего класса по “единому фронту”, преспокойно ехал домой. Для него все кончилось. Позади грандиозное крушение Китайской революции, которому он способствовал самым активным образом в качестве одного из главных эмиссаров Коммунистического Интернационала в Китае.
С ним ехала и мисс Стронг. В своей записке, посвященной этой поездке с Бородиным она писала, что “ему было неприятно общаться с высокопоставленными чинами Гоминдана, пришедшими его провожать (в Ухане). Он ясно понимал, что на самом деле скрывается за их пышным фразам, сказанными ему на прощание. “Следующий раз, - говорил он мне, - если какой-нибудь китайский генерал приедет в Москву и начнет орать про мировую революцию, надо его немедленно передать в руки ГПУ. Все они большие шельмы. Им нужны только наши деньги””.
Однажды вечером во время этой поездки Бородин и Стронг долго беседовали. “Это был наиболее полный и обстоятельный анализ ролей всех политических сил, участвовавших в Китайской революции. Я впервые слышала от него такие суждения, - писала взволнованная журналистка. - В Ухане некогда было разбираться в этой теме. Сейчас, когда мы постоянно отдаляемся от всех этих событий, ставших уже достоянием истории, будто ради собственного спокойствия, Бородин вдруг заговорил”. Вот что записала она из рассуждений Бородина: “Крупный капитал никогда не объединит Китай, он завязан с международным империализмом и не станет порывать с ним по настоящему; мелкая буржуазия тоже не справится с этой задачей, она всегда колеблется между пролетариатом и крупной буржуазией, в нашем случае она капитулировала перед крупной буржуазией; рабочие и крестьяне на этот раз тоже не смогли решить эту задачу, потому что они чересчур доверяли мелкой буржуазии”.
Находясь в центре событий, Бородин пел совсем другую песню. Кто, если не он, сдерживал рабочих и крестьян от того, чтобы “покушаться на престиж Гоминдана в глазах масс, или пытаться свергнуть его”? Оказавшись на безопасном расстоянии от той кровавой каши, которую он заварил, Бородин естественным образом “впал в троцкизм”. Он осознал (или изначально понимал), что “чересчур доверять мелкой буржуазии нельзя”. Конечно, этот вывод он сделал не прилюдно, а так, для душевного спокойствия... Вернувшись в Москву, Бородин ушел в политическое небытие.
Другой “великий организатор поражений” Рой, в свое время был соавтором тезисов о “Национально-освободительной борьбе в колониальных и полуколониальных странах”, принятых на II и IV конгрессах Коминтерна. В них черным по белому было написано, что одной из основных задач коммунистов колоний и полуколоний является борьба с буржуазным руководством национал-освободительных движений. Не стало Ильича, и Рой быстро образумился. В Китае он с большим энтузиазмом требовал от национальной буржуазии не забывать о ее руководящей роли в освободительном движении. Когда же он обнаружил, что буржуазное руководство боится рабочих куда сильнее империалистов, Рой, скажем так, “впал в троцкизм”:
“Буржуазные лидеры Национальной революции в Китае предпочли предать революцию, нежели пожертвовать частичными интересами хотя бы только контрреволюционных землевладельцев и капиталистов, - писал он в своей статье “Уроки Китайской революции”, опубликованной в Лондоне в августе 1927 г. - В Китае классовая солидарность взяла верх над солидарностью национальной... Подъем революции угрожал коренным интересам имущих классов. Дальнейшее развитие антиимпериалистической борьбы неизбежно вызвало бы революционные преобразования в социально-экономических отношениях. Земля должна принадлежать крестьянам. (…) Грубо говоря, господство империализма (в Китае) не будет свергнуто до тех пор, пока его местный союзник (в лице буржуазии) не будет так же свергнут. Полное национальное освобождение осуществится тогда, когда привилегированное положение имущих будет уничтожено не на словах, а на деле. Курьезность ситуации заключалась в том, что как раз представители имущих классов и руководили революцией... Мелкобуржуазный радикализм уханьского правительства был политически несостоятелен. Это правительство, в конце концов, капитулировало перед лицом единого фронта контрреволюции. Этот единый контрреволюционный фронт предал свою родину империалистам... Китай охвачен огнем классовой борьбы (как и развитые капиталистические страны), и общенациональный демократический идеал Сунь Ятсена захлебнулся в буре ожесточенных классовых битв.
Уроки революции и контрреволюции в Китае таковы:
1). буржуазия колониальных и полуколониальных стран по своей сути насквозь реакционна;
2). победоносная национальная революция в этих странах обязательно сопровождается аграрной революцией;
3). не только крупная, но и мелкая буржуазия, несмотря на свой словесный радикализм, не может и не хочет руководить аграрной революцией;
4). в случае прихода к власти мелкой буржуазии при поддержке пролетариата, она (мелкая буржуазия) не станет делиться властью с пролетариатом. Причем, в отличие от пролетариата, она свою власть не защищает, а и при первой возможности передает в руки контрреволюции. Единственная реальная гарантия победы национальной революции - самостоятельная политика рабочего класса, проводимая его авангардом, то есть коммунистической партией”.
В своей книге, вышедшей несколько лет позже, Рой полагал, что только в первый период белого террора 1926-1927 гг. погибло 25 тыс. китайских коммунистов. Это были люди, в свое время по указке Коммунистического Интернационала “усиливавшие авторитет революционного правительства Гоминдана”, которым, к сожалению, руководила буржуазия, которая, в свою очередь, “неизбежно отходила от революции”. Москва все “предвидела” и поэтому не могла ничего предпринять: массы не поймут, пока буржуазия не дискредитирует себя сама... Такова была суть китайской политики Коминтерна 1925-1927 гг. В своей книге Рой задним умом признал, что вся эта линия была “глупой и преступной”.
8 августа 1927 г. ЦК ВКП(б) так обозначил свою позицию по ситуации в Китае: “Опыт, накопленный в прошедших событиях ясно показывает, что национальная буржуазия из-за своего антагонизма с рабочими и крестьянами не в состоянии решить задачу национального освобождения. Она не вела принципиальную антиимпериалистическую борьбу, а постоянно искала компромисс с империализмом... Это означало сохранение Китая в прежнем порабощенном состоянии. Национальная буржуазия оказалась не в состоянии решить также социально-экономические проблемы внутри страны. Она активно выступила против аграрного движения. (...) Компромисс буржуазии с крестьянством в вопросе о земле почти невозможен. В современном Китае самая мягкая аграрная реформа не может не затрагивать интересы буржуазии в деревне. По доброй воле буржуазия не пойдет ни на какое самоограничение... Позиция КПК должна определяться принципом последовательной классовой борьбы против землевладельцев и капиталистов. Только так можно достичь национального освобождения и подлинного объединения страны”. Это выдержка не из какого-нибудь документа Левой оппозиции. Нет, это официальный вывод сталинского руководства. Месяц назад такой пункт как “последовательная классовая борьба” был бы заклеймен как троцкистская ересь, сегодня - это генеральная линия.
На самом пике массового движения в Китае Троцкий призывал КПК перейти к созданию Советов рабочих и крестьянских депутатов. В Советах, указывал он, массы нашли бы самую широкую и гибкую форму организации, способную и на оборону, и на наступление. В Советах массы получили бы возможность максимально развивать свою политическую активность, а также бдительность в отношении временных союзников и решимость отразить любое нападение контрреволюции. Только этот путь есть путь к победе национальной революции.
Тогда этот призыв Троцкого был осмеян кликой Сталина и Бухарина. Теперь же непогрешимые вожди, охваченные паникой, пророчат “нарастание революции и наступление этапа открытой борьбы за демократическую диктатуру рабочих и крестьян”. КПК, по горьким словам Чен Дусю, “все время училась, как лучше капитулировать”; такой курс Коминтерна лишил ее еще и возможности учиться, как правильно отступать при разгроме революции.
Итак, не успев разобраться в причинах и глубине поражения, растеряв своих сторонников и значительную часть своей организации, КПК пошла навстречу новым катастрофам. Московские вожди от соглашательства перешли к путчизму. Подоплека этого, на первый взгляд непонятного решения, заключалась в борьбе за политическое выживание, не на шутку развернувшейся внутри правящей группировки Сталина и Бухарина. Испугавшись экономического наступления сельской буржуазии (т.е. кулаков) на Советскую власть, Сталин подготавливал во внутренней политике левацкий поворот: сплошная коллективизация, сверхиндустриализация. Для этого в скором времени он уничтожит группировку Бухарина, представлявшую интересы зажиточного крестьянства. Что касается международной части нового курса, то Сталин не мог придумать здесь ничего лучшего, кроме как своими резолюциями объявить смерть капитализма и назначить дату всемирного восстания трудового народа. Китайцам в этом спектакле отводилась одна из главных ролей. Следуя генеральной линии, в Китае остатки своих сил коммунисты бросили на безнадежные авантюры: по всей стране готовились вооруженные восстания, обреченные на провал.
В ЦК КПК последние месяцы царил невообразимый хаос. Чен Дусю ушел с поста генсека. Новый ЦК, чтобы сохранить доверие к себе Москвы, во всю глотку начал поносить Чена и еще нескольких козлов опущения, чья истинная вина заключалась именно в слепой вере в непогрешимость “старых большевиков” из Кремля. Такое поведение членов нового ЦК не удивительно: все они принимали активнейшее участие в выполнении прежней политики Коминтерна. Под руководством этих горе-вождей КПК пятилась, когда нужно было наступать, и наступает теперь, когда крайне необходимо грамотно отступить. И тут подоспел новый приказ Интернационала: “Выступить от имени Левого Гоминдана, не оставлять знамени Гоминдана продажной верхушке Уханя!”.
Потрясающе! Неужели в Москве ослепли и не видят, что знамя Гоминдана - синоним белого террора? Каждый китайский рабочий или крестьян знает, что все реакционеры с Юга до Севера уже давно встали под эти знамена. Тут уж массы точно не поймут! Советская бюрократия пошла на это нелепое решение по двумя причинам: во-первых, она не могла признать, что Гоминдан был и остается буржуазным, во-вторых, оторванная у себя дома от рабочих масс, советская бюрократия вообще относилась к идее о руководящей роли рабочего класса и насмешливо, и боязливо.
7 августа 1927 г. на расширенном совещании политбюро ЦК КПК Николай Ломинадзе - новый эмиссар Интернационала в Китае - предложил “подготовить восстание от имени революционного Гоминдана”. Резолюция этого совещания так охарактеризовала текущую политическую ситуацию: “Наступил завершающий этап эволюции Левого Гоминдана к своей высшей, последней ступени. Момент созрел для перехода революции к этапу создания Советов рабочих и крестьянских депутатов. (...) Создание Советов в Китае на этом этапе будет легким и безболезненным”.
25 июля 1927 г. газета “Правда” объявила, что “кризис в Гоминдане поставил в повестку дня вопрос о Советах. Лозунг создания Советов стал актуальным... Те леваки, которые некоторое время назад предлагали немедленно организовать Советы в Китае, хотели заставить массы перепрыгнуть этапы, тогда еще не пройденные Китайской революцией...”. Сталин по-своему объяснил, чем подлинный ленинизм отличается от своего зловещего врага - троцкизма:
“Оппозиция объясняет временное поражение революции политикой Коминтерна. Но так могут говорить лишь люди, порвавшие с марксизмом. Только люди, порвавшие с марксизмом, могут требовать, чтобы правильная политика вела всегда и обязательно к непосредственной победе над противником. (…)
Только слепые могут не видеть, что китайскому пролетариату удалось за это время оторвать широкие массы крестьянства и от национальной буржуазии и от мелкобуржуазной интеллигенции на предмет сплочения их вокруг своего знамени.
Компартия прошла через блок с национальной буржуазией в Кантоне на первом этапе революции, для того, чтобы расширить территорию революции, оформиться в массовую партию, создать себе возможность открытой организации пролетариата и проложить себе дорогу к крестьянству.
Компартия прошла через блок с мелкобуржуазной интеллигенцией Гоминдана в Ухане на втором этапе революции, для того, чтобы умножить свои силы, расширить организацию пролетариата, оторвать от гоминдановского руководства широкие массы крестьянства и создать условия для гегемонии пролетариата.
Ушла национальная буржуазия в лагерь контрреволюции, растеряв связи с широкими народными массами.
Поплелась за национальной буржуазией мелкобуржуазная интеллигенция Гоминдана в Ухане, испугавшись аграрной революции и окончательно дискредитировав себя в глазах миллионных масс крестьянства.
Но зато теснее сплотились вокруг пролетариата миллионные массы крестьянства, видя в нём единственного своего надёжного вождя и руководителя.
Разве не ясно, что только правильная политика могла привести к таким результатам?
Разве не ясно, что только такая политика могла повысить боеспособность пролетариата?
Кто же, кроме горе-руководителей из нашей оппозиции, может отрицать правильность и революционность такой политики? (…)
Вчера, несколько месяцев назад, коммунисты Китая не должны были выставлять лозунга образования Советов, ибо это было бы авантюризмом, свойственным нашей оппозиции, ибо гоминдановское руководство не успело еще дискредитировать себя, как противника революции.
Теперь, наоборот, лозунг образования Советов может стать действительно революционным лозунгом, если (если!) в ближайшее время разразится новый и мощный революционный подъём.
Поэтому уже теперь, еще до наступления подъёма, наряду с борьбой за замену нынешнего гоминдановского руководства руководством революционным, надо вести широчайшую пропаганду в широких массах трудящихся за идею Советов, не забегая вперёд и не образовывая теперь же Советов, помня, что Советы могут расцвести лишь в условиях мощного революционного подъёма”.
Сталин сравнил уханьский переворот с событиями в июле 1917 г. в Петрограде. “Вот теперь последует настоящая революция”, - писал он. Так же считал и ЦК ВКП(б): “Нужно немедленно перейти от лозунга к практическим действиям в вопросе создания Советов”, в случае “дальнейшего подъема”; но дело пойдет “легче и успешнее”, если Советы будут создаваться от имени “революционного Гоминдана”. Троцкий поэтому поводу пошутил в том смысле, что “классы приходят и уходят, а Гоминдан остается навсегда”.
Пройдет пять лет, и сама КПК станет проклинать абсурдность такой постановки вопроса: “Это уже ни в какие ворота не лезло... После уханьского переворота Левый Гоминдан был политически мертв”. Точнее мертв был не Левый Гоминдан, а миф о “Левом Гоминдане”, миф о “Блоке четырех классов”, мертва была вся политика Коминтерна в отношении Китая. “Наше партийное руководство тогда (осенью 1927 г.) все еще пыталось реанимировать Гоминдан, что было непростительной ошибкой и отходом от линии Интернационала”.
Новое руководство КПК осенью 1927 г. не беспокоилось о том, как будут расценены его действия через пять лет, оно было занято сведением счетов со своими предшественниками. От имени ЦК всем членам Компартии было разослано открытое письмо, которое в прах разносило Чен Дусю. Чен, объявлял ЦК, оказался “старым саботажником”, который много лет усердно вредил партии. Каждое двусмысленное слово в прежних резолюциях Коминтерна, было использовано новым составом ЦК КПК для того, чтобы доказать, что прежняя линия Интернационала “оказалась целиком верной”. В этом открытом письме содержались такие хвастливые фразы: “(новое руководство КПК) начало борьбу с оппортунизмом, спасло партию от развала и направило ее в большевистское русло”, “теперь у нас появилось революционное большевистское руководство”. Не больше, не меньше. Москва, в свою очередь, так благословила свое новое детище: “Братская КПК очистилась от правого уклона, а политика партии скорректирована должным образом”.
В Советской России борьба с троцкизмом получила в ту пору новый оборот. Троцкисты, видите ли, посмели выступить против немедленного создания в Китае Советов, аргументируя это “разгромом революции”. Авантюра под именем “вооруженного восстания” и “Советской власти”, указывала Левая оппозиция, в период такого масштабного спада движения и последующей реакции неизбежно погубит оставшиеся кадры и еще сильнее деморализует партию. В Москве отмахнулись от этих предостережений: “Троцкисты просто борются за власть. Столько времени они кричали о необходимости создания в Китае Советов, теперь же, когда этот процесс идет полным ходом, они снова недовольны...”. В Китае, отрезвленный прошлыми горькими уроками, Чен Дусю в своих письмах ЦК КПК охарактеризовал настроение масс как “далеко не революционное”. “Несвоевременное восстание, - писал он, - будет обречено на гибель”. ЦК воспринял это мнение как “анекдот”.
Слово “оппортунизм” в отношении к Левой оппозиции стало новым ярлыком, заменившим “перегиб”. Любая критика партийной политики рисковала теперь наткнуться на это обвинение. В КПК воцарилось озлобленное, раздражительное настроение из-за лютых репрессий, проводимых контрреволюцией. Соблазн выступить во что бы то ни стало был очень велик. Здравомыслящие товарищи, критиковавшие путчистский курс как безумство, исключались из партии - это считалось мерой “большевизации” КПК. Осенью 1927 г. произошел ряд крупных вооруженных выступлений коммунистов, напоминавших самоубийство.
1 августа 1927 г. в г. Нанчан, центре провинции Цзянси, вспыхнул военный мятеж. Двое офицеров-коммунистов местного гарнизона подняли три тысячи солдат на восстание от имени “Левого Гоминдана”. В “Революционном Комитете”, руководившем восстанием, заочно числились также два выдающихся деятеля “Левого Гоминдана” - Дэн Яньда и Сунь Цинлин (вдова Сунь Ятсена). Зачислили в Ревком и двух “революционных генералов” - Чжан Факоя и его заместителя. Вскоре генералов пришлось “снять” с почетных постов, т.к. они возглавили карательную операцию против восставшего гарнизона.
Пресса Коминтерна восторженно сообщала: “...Восстанием в Нанчане начата борьба с уханьской контрреволюцией. Любой революционер должен осознать, что правительство предателей, правительство помещиков и реакционных генералов должно быть свергнуто во что бы то ни стало. (...) В ходе этого восстания складывается новый революционный центр”. Этот центр просуществовал всего два дня. Повстанцы были выбиты из города и двинулись на Юг. Встреченные народные массы были так запуганы гоминдановской символикой, носимой коммунистами, что ни о какой поддержке с их стороны не могло быть и речи. Двухмесячное мытарство повстанцев кончилось тем, что их отряд был разбит в одном из боев.
На это поражение, как и на все остальные, у ЦК КПК было готово гладкое объяснение: причина провала заключается в “многократном превосходстве противника”. Кроме того, повстанцами было допущено несколько мелких ошибок: “Во-первых, не было ясной революционной программы; во-вторых, не была заявлена решительная поддержка аграрной революции; в-третьих, не была установлена связь с деревней, после начала восстания крестьяне из окрестностей Нанчана не были вооружены; в-четвертых, старая городская администрация не была заменена”.
Для всех этих искусственных восстаний было характерно то, что массы никак не реагировали на них. ЦК партии год спустя признал, что “массы раньше нас поняли, что слово “Гоминдан” неразрывно связано с белым террором”. Отсутствие поддержки масс заставило часть наиболее нетерпеливых коммунистов пойти на беспринципные сделки со всякой сомнительной публикой: в провинциях Хупей и Цзянсу коммунисты участвовали в разборках между “революционными генералами”, надеясь таким образом дестабилизовать обстановку. В результате получалось еще хуже: не только массы, но и рядовые члены партии были совсем сбиты с толку бешенной, но бессвязной и бестолковой суетой своих руководителей.
Многие бывшие активисты аграрного движения во главе с коммунистами организовались в небольшие отряды и вели стихийную партизанскую войну против гоминдановских властей. Но, по официальным данным КПК, эти отряды “не обращали внимания на самоорганизацию масс, занимаясь одними военными делами”.
В Шанхае горком КПК пытался “революционизировать” рабочих. Крестьянские бунты, проходившие в это время в двух пригородах Шанхая, заставили комитетчиков поверить в то, что грядет генеральное сражение. Картину сильно портило безразличное отношение рабочих к грядущему “сражению за вечное счастье пролетариата”. Горком не отчаивался: в Шанхае “были организованы летучие трибуналы красного террора, вооруженные пистолетами, которые пытались заставить рабочих организовать всеобщую стачку. Товарищи из городского комитета считали, что такими безумными мерами можно прийти к победе революции”, - читаем отчет ЦК от 1927 г.
В Ухане после неудачных восстаний в деревнях ЦК партии решил почему-то, что бунт лучше устроить прямо в городе. Проком (провинциальный комитет) Хупэя пытался возражать: все последние “лобовые удары против врага” ни к чему хорошему пока не привели. После этого ЦК так тряс местных “трусов”, что раскаявшимися “трусами” сразу же была назначена дата всеобщей стачки в Ухане. Когда пришло время действовать, по свидетельству КПК, “большинство партийцев разбежалось из города кто куда, предчувствуя неминуемый провал”.
Северное бюро компартии разработало план по “всеобщему восстанию” одновременно в шести северных провинциях. Этот план позже был назван самим ЦК КПК “смелой задумкой какого-то юмориста”.
Игра в революцию. Пародия на революцию. Иногда это выглядело действительно комично. Но от души смеяться могли только враги коммунизма. КПК этим фарсом добилась того, чего не смогли добиться генералы. Только во время подготовки того же злосчастного “всеобщего восстания”, задуманного Северным бюро, погибло 60 основных руководящих кадров северных парторганизаций (они были пойманы во время совещания и расстреляны властями). И это еще не конец.
19 сентября 1927 г. политбюро КПК приняло решение о том, что “отныне восстание должно проводиться коммунистами от собственного имени, а не от имени Гоминдана”. “90% масс Гоминдана, стоящих на левых позициях”, оказались мифом. 30 сентября 1927 г. газета “Правда” расставила все точки над “i”: “Установление Советской власти в Китае должно перейти от этапа агитации к практическому воплощению в жизнь”. Ноябрьский Пленум 1927 г. ЦК КПК провозгласил новый лозунг дня: “Вся власть Советам рабочих, крестьян, солдат и городской бедноты!”. После поражения предыдущих восстаний, по мнению пленума, “китайская революция переходит к новому, высшему этапу. (…) Объективная обстановка в Китае такова, что продолжительность непосредственно революционной ситуации измеряется не неделями, месяцами, а долгими годами”. Исходя из этой оценки ситуации, “революция хотя и терпела до сих пор жестокое поражение (!), но сила революционного движения трудящихся масс Китая не только еще не исчерпана, но именно теперь только начинает сказываться в новом подъеме борьбы. Все это заставляет ЦК КПК признать в настоящее время во всем Китае непосредственно революционную ситуацию”.
Этот вывод базировался на том предположении, что, “раз буржуазия не в состоянии разрешать социально-политические противоречия современного Китая, то стабилизация буржуазной диктатуры невозможна”. Междоусобные войны среди верхушки Гоминдана так же рассматривались ЦК КПК как доказательство кризиса правящего режима.
Лидеры КПК и часть ее рядовых членов не понимали одного: как бы буржуазный режим слаб ни был, революционное движение в этот момент было еще слабее. Ни организационная сторона, ни моральный дух у народных масс, в первую очередь, у промышленного пролетариата, не были на высоте. Экономическая депрессия, наступившая в это время, тоже действовала отнюдь не в пользу подъема рабочего движения. Чем коммунисты собирались смести буржуазную власть? На этот вопрос лидеры партии не хотели или не могли ответить. Они воспринимали собственное настроение за настроение масс.
Стабильность этого режима рухнет в одночасье, если только народные массы снова поднимутся. Но требуется хотя бы минимальное время, чтобы они восстановили свои силы после поражения. Во всяком случае, зимой 1927 г. сделать этого массы были не в состоянии. Они стояли в стороне, молча наблюдая как за разборками в верхах Гоминдана, так и за авантюрами коммунистов.
На организацию повседневной оборонительной борьбы рабочего класса у КПК не хватило терпения, тем более, что большие дяди из Интернационала им просто запретили это делать. Как следствие коммунисты, действуя наугад, постепенно находили новые ориентиры в своей работе. Рабочие пассивны? Ну и черт с ними! Сделав для себя, пока негласно, такой вывод, коммунисты начали искать возможности участия в верхушечных интригах разных группировок Гоминдана с целью “дестабилизовать ситуацию”.
В это время сама партия переживала заметную смену кадров. Если раньше они черпались из рабочей и студенческой среды, то теперь в партию стали приходить по большей части профессиональные боевики. Люди, которые полны решимости к действию, но по сути далеки от революционного пролетариата. В своей работе они интересовались прежде всего, конечно же, не рабочим движением, а военными авантюрами.
“Превратим междоусобные войны в войну гражданскую!”, “Создадим Советскую власть, свергнем антинародный режим!”. С этими наказами Интернационала коммунисты ожидали социального взрыва. Но взрыва все не было. Деревенские бунты дали им надежду. Что касается политической ограниченности этих разрозненных выступлений в самых отдаленных уголках, коммунисты ее не видели или делали вид, что не видят. Ноябрьский пленум ЦК КПК пришел к следующему выводу: “Несмотря на новые неудачи, за последние три месяца накопился огромный опыт, который доказывает, что вся политика нашей партии целиком оказалась верной”. По этому верному пути к гибели Компартия и поспешила дальше. По ее представлению, новый подъем Китайской революции вот-вот должен был начаться.