Грандиозная майская забастовка 1968 года происходила отнюдь не на фоне спада или застоя, напротив, это было время устойчивого роста реальных доходов — в среднем на 5% в год. Для определенных групп населения, квалифицированных рабочих и специалистов в особенности, послевоенный бум рисовал радужные перспективы. За десять лет увеличилось вдвое число владельцев автомобилей, также удвоилось количество стиральных машин в частных домах. Приобретение холодильников возросло в три раза, более миллиона французов купили загородный дом. А владельцев телевизоров стало больше в пять раз.
Но именно этот, якобы продажный, «обуржуазившийся» в «потребительском обществе» пролетариат, осуществил крупнейшую в истории всеобщую забастовку. Именно эти рабочие со всей своей силой и мощью устремились к свершению революции.
Таким образом, налицо кажущееся противоречие: рост уровня жизни рабочих, который, как верили поверхностные журналисты, стабилизировал капитализм, а заодно и де Голля, и революционный взрыв. Майско-июньские потрясения 1968 года подтверждают марксистский вывод о том, что революционные условия подготавливаются не как следствие того или иного экономического спада или подъема, но как результат смены одной эпохи другой.
Экономическая катастрофа такого размаха, как в 1929-33 гг. в Америке, может на время оглушить и парализовать пролетариат. А с другой стороны, рост производства с последующим сокращением безработицы может возвратить рабочему классу уверенность и готовит почву для нового взрыва классовой борьбы.
Послевоенный экономический подъем во Франции, в особенности при де Голле, залечил раны французского пролетариата. Горькое сознание довоенных и послевоенных поражений растворялось по мере подрастания нового боевого поколения рабочих. Теперь же инфляция и безработица грозили подорвать достигнутое «благополучие». Наряду с характерными особенностями деголлевского бонапартистского режима, эти факторы зарядили французское общество потенциалом для революционной борьбы.
Сознавая всю опасность формирования мощного рабочего класса во Франции с ее сильными революционными традициями, правящий класс страны умышленно тормозил развитие промышленности в течение 150 лет, вплоть до конца 1950-х. Франция была признана «банкиром мира», к тому же все еще располагала огромной армией крестьянства, предназначенной быть политическим противовесом рабочему населению городов.
Даже еще в 1968 г. половина населения страны проживала в небольших поселках численностью менее 2000 человек. В промышленности было занято только 28% всей рабочей силы, тогда как в Англии и Германии — 35%. Франция не достигала и половины средней западноевропейской производительности труда. Однако за 20 лет Франция продемонстрировала самое стремительное на Западе сокращение доли населения, занятого в сельском хозяйстве — с 35% в 1945 году до 17%.
Пришедшему к власти в 1958 г. — в самый разгар беспрецедентного послевоенного бума — де Голлю пришлось волей-неволей исполнить веление времени и вывести Францию на мировой промышленный рынок, т.е. вступить в конкуренцию. Ему на руку сыграли 15-ти процентная девальвация франка и внушительные капиталовложения Соединенных Штатов. Дефицит платежного баланса был обращен в излишек и был накоплен огромный золотой запас в 5,5 млрд. долларов. Но основание блистательного бума уже было подъедено ржавчиной. Чудо произошло за счет условий жизни и труда миллионов рабочих. Быстрая экспансия принесла с собой 45% инфляции за десять лет. Рост цен особенно усилился к 1968 г. в результате введения налога на добавленную стоимость и снятия ограничений с платы за жилье. С 1960 года число безработных возросло на 70% — это более 500000 человек (по данным профсоюзов — 700000). Четвертую часть безработных составляли выпускники школ, высших учебных заведений и студенты, не закончившие учебу. Считалось, что половина безработных моложе 25 лет.
Были урезаны и без того скудные вложения в здравоохранение и социальное обеспечение. Особенно накалил обстановку очередной указ, урезающий оплату больничных листов. Детская смертность во Франции была высокой по европейским меркам. Три миллиона парижан продолжали жить в домах без удобств, половина жилья все еще не была оснащена канализацией. На заводах практиковались сверхурочные, часто при сохранении низкой заработной платы. Четвертая часть рабочих получала не более 145 франков в неделю, а неквалифицированные и сельхозхозяйственные рабочие (1,5 млн. человек) — 400 франков в месяц и меньше. Шесть миллионов жили за чертой бедности. До войны правительством Народного фронта 1936 г. была введена 40-часовая рабочая неделя, но теперь, в 1968 г., ее средняя продолжительность составляла 45 часов.
СЦЕНА ИЗ АДА
Во время бума во Франции, как грибы после дождя, повсюду вырастали гигантские автозаводы, на которых самые современные машины производились в допотопных условиях. Как и в Америке 30-х гг, производственные линии здесь охранялись частными армиями вооруженных головорезов. Труд иммигрантов применялся намеренно с тем, чтобы разъединить рабочих. На конвейерах рабочих распределяли по национальному признаку таким образом, чтобы рядом стоящие не говорили на одном языке.
Франция привлекла на свои рабочие места три миллиона ищущих лучшей доли жителей Южной Европы, Северной Африки и стран Карибского бассейна. Только на парижских заводах «Ситроена» треть из 40000 рабочих составляли иммигранты. Тысячи, в основном испанцы и португальцы, были заняты в больших машиностроительных фирмах. Их мечты на лучшую долю были подорваны, когда они обнаружили, что условия их жизни и труда не лучше, чем в «третьем мире». Если же кто-то не желал мириться с этим, наниматели легко избавлялись от «непокорного», лишая его с помощью полиции разрешения работать в стране. Многие заводские общежития были переполнены; люди жили в антисанитарных условиях под тяжестью истинно драконовской дисциплины — никаких гостей, никаких газет и даже никаких разговоров за едой. Корреспондент английской газеты «Милитант» во Франции описывал следующим образом ситуацию, сложившуюся на заводе «Симка» в мае 1968 года.
«Предприятие напоминает полицейское государство в миниатюре: со своей заводской полицией и широкой шпионской сетью, выслеживающей в первую очередь профсоюзных деятелей. Причем эта система призвана не только выполнять функции подавления непосредственно на производстве, но и контролировать жилые дома и больницы компании. Иммигранты составляли здесь 60% рабочей силы. Во время забастовки 4000 иностранных рабочих были заточены в заводском общежитии. Люди, попытавшиеся выйти из общежития, рисковали попасть под подозрение по той простой причине, что «работы нет, и вам некуда идти».
На заводе «Рено» во Флэне рабочие-иммигранты приняли активное участие в пикетировании в самом начале разворачивающихся событий. Во время демонстрации 13 мая в Париже группы португальских рабочих скандировали: «Де Голль, Франко и Салазар — убийцы!» Магрибский комитет действия выпустил листовку, призывающую северо-африканских рабочих поддержать забастовку и содержащую обвинения в адрес диктаторских режимов в Тунисе, Алжире и Марокко, где уже восстали студенты, преподаватели и учащаяся молодежь.
Забастовка объединяла рабочих в их единодушном протесте против нечеловеческих темпов и напряжения труда на производстве, против работы на износ мускулов и нервов. «Экономист», например, назвала сборочный конвейер и литейный цех крупнейшего завода «Рено» в Бийанкуре «сценой из ада».
Все это объясняет, почему Франция взорвалась, как пороховая бочка. Здесь же и причина небывалого энтузиазма и радостного возбуждения, с которыми рабочие восприняли возможность изменить свою повседневную жизнь. Понятны также горечь и жажда мести, прорывавшиеся во многих лозунгах и плакатах того времени, а также в чучелах капиталистов, болтающихся на самодельных виселицах рядом с заводами. Понятны горячие споры, захват заводских помещений, пение революционных песен и сама праздничная атмосфера, сопровождавшая прекращение работы. Понятно и то, почему бастующие иногда запирали своих хозяев в их конторах, а еду спускали им в ведерках через световые люки.
Хотя майским событиям 1968 г. и предшествовали вполне ощутимые подземные толчки, неоднократно предупреждавшие о надвигающемся землетрясении, невозможно было предположить такого фантастического взрыва, последовавшего после того, как крышка на деголлевском обществе была приподнята.
Свершилось то, что Маркс и Энгельс предсказывали в «Манифесте Коммунистической партии», то, чего так справедливо опасались правящие классы Франции: форсирование темпов индустриализации привело к высокой концентрации рабочей силы на местах (один только завод «Рено» в Бийанкуре сосредоточил 30000 человек). Капитализм породил собственных могильщиков, и прежде всего, в лице молодежи.
ФАБРИКИ ПРОСВЕЩЕНИЯ
Треть населения Франции в мае 1968 г. составляли молодые люди в возрасте до двадцати лет. Из них более 500000 учились в университетах (лишь 123000 в 1946 г. и 202000 в 1961 г.). В 1964 г. в Нантер, рассматривавшийся министерством образования как образец для университетов будущего, было принято 2300 студентов. К 1968 г. эта цифра увеличилась в шесть раз! Университет представляет собой целый комплекс строгих кубических сооружений из стекла и металла, в свое время поспешно возведенный с целью разгрузить «кишащий муравейник Латинского квартала», как назвали его Сил и Макконвилл в своей книге «Французская революция 1968 года». В настоящий очаг революции превратился Нантер, ютившийся между строительством автомагистрали и трущобами поселков североамериканцев. Именно здесь родилось «движение 22 марта» Даниэля Кон-Бендита. Это была довольно аморфная, но смелая группировка анархистов, организовавших в тот день акцию захвата нескольких помещений университета в знак протеста против того, как обошлись с участниками акций против войны во Вьетнаме.
Девяносто процентов французских студентов все еще были выходцами из крупной и мелкой буржуазии. Даже отпрыски министров и дети главного начальника полиции принимали участие в майских событиях. Непомерная концентрация этой «золотой молодежи» в неэффективных и убогих «фабриках просвещения» с их жесткими принципами организации учебы и общественной жизни в студенческих городках неизбежно вела к конфликтам между студентами и преподавателями. К тому же ходили упорные слухи о том, что с молчаливого согласия университетских властей в студенческих городках беспрепятственно действовали полицейские шпионы. Не хватало помещений — библиотеки, лаборатории и лекционные залы были переполнены; три четверти студентов не заканчивали курса и, по меньшей мере, каждый второй был вынужден подрабатывать, чтобы как-то прожить, что далеко не лучшим образом отражалось на учебе.
Ален Пейрефит, которому «посчастливилось» быть на посту министра образования во время майских событий, заявил в 1967 г.: «Складывается такое впечатление, будто мы умышленно потопили корабль, чтобы выявить лучших пловцов». За предыдущие пятнадцать лет затраты на образование увеличились в шесть раз, но этого все же оказалось недостаточно для того, чтобы обеспечить стремительно растущую армию студентов необходимыми помещениями и соответствующим преподавательским штатом.
Как заметил нантерский социолог Ален Турэн:
«Современный большой университетский городок замыкает в себе студентов подобно тому, как заводские поселки американских компаний замыкают в себе рабочих. Студенческая толпа, такая же плотная и безликая как рабочая масса, несет свои требования, выдвигает своих лидеров и дышит сознанием своей растущей силы».
Здесь же напрашивается сравнение французских университетов с русскими заводами, работающими по планам, спускаемым сверху. Все 23 университета контролировало государство, превратив их в некий правительственный департамент, функционирующий согласно жестко установленным правилам. Всякое недовольство немедленно подавлялось вместо того, чтобы решаться путем переговоров и реформ. В Нантере не раз вспыхивали бунты против правил, запрещающих студентам посещать в общежитиях лиц противоположного пола.
Недовольство методами преподавания и самой его направленностью в капиталистическом обществе дошло до последней точки. А новые предложения, призванные приблизить образование к нуждам промышленников, подлили масла в огонь.
В это же время учащиеся средних школ (лицеев), охваченные всеобщим порывом возмущения войной во Вьетнаме, провели 24-часовые забастовки и демонстрации под руководством лицейских комитетов действия. Лицеистов волновали и собственные проблемы: давно уже не отвечала их потребностям старая система экзаменов на степень бакалавра, да к тому же впереди маячила мрачная перспектива отмены свободного (т.е. без экзаменов) поступления в университеты. Одним словом, школьники только и ожидали повода выйти на улицы в тот момент, когда, так называемые «бешеные» из числа студентов вступили в открытую конфронтацию с властями.
Ко времени майских битв университетские профессора в большинстве своем поддерживали требования студентов провести реформу системы образования. Что же касается преподавателей лицеев, сначала они пытались сдержать своих 13-14-летних воспитанников — даже запирали их в классах. Однако буквально через несколько дней они уже участвовали в демонстрациях и захвате лицеев с родителями своих учеников!
Великий русский революционер Лев Троцкий отмечал в свое время, что революционный вихрь в первую очередь раскачивает верхушки деревьев — сыновей и дочерей правящего класса, студентов — казалось бы, избалованный общественный слой. Он объясняет, что именно во время учебы в университетах молодые люди в первый и, как правило, в последний раз в своей жизни могут почувствовать себя свободными от предрассудков взрастившего их буржуазного общества. Университет является для них своего рода «передышкой» между отрочеством, проведенным в среде условностей и ограничений буржуазной семьи, и возвращением в тот же буржуазный круг, где их ожидают престижная работа и положение в обществе. Более того, они расслабляются до увлечения самыми радикальными идеями, даже социалистическими и квазимарксистскими, которые обычно совершенно чужды буржуа.
Массовое движение пролетариата может оказать мощное влияние на мировоззрение студентов. По крайней мере, если полюс притяжения достаточно силен, лучшие представители студенчества закономерно становятся сторонниками идей социализма и марксизма. А те из них, которым удается окончательно порвать со своим буржуазным и мелкобуржуазным прошлым, как правило, впоследствии показывают себя убежденными борцами за дело рабочего класса.
Трагедия заключалась в том, что во Франции не было организации, способной содействовать этому процессу. Напротив, ультра-левые секты, провозглашавшие себя «троцкистами», кричали на каждом углу о «руководящей роли» учащейся молодежи в развернувшейся борьбе, тем самым подкрепляя чисто барское заблуждение студентов касательно их миссии в этой революции. Они утверждали, что революция должна произойти под дирижерскую палочку студентов. А одна из сект — РКМ, не постеснялась даже лицемерно воспользоваться в своей листовке цитатой из Ленина о том, что рабочий класс не может выйти за рамки тред-юнионистского сознания. Намек предполагал необходимость предоставить студентам посты «революционных генералов» в то время, как «обязанность» рабочих — поставлять рядовой состав! И подобные заявления раздавались именно в то время, когда многомиллионный французский пролетариат не только очнулся от спячки, но уже почувствовал вкус смелой импровизации, инициативы и отважных дерзаний! Естественно, что прочитав такую листовку рабочие лишь в недоумении пожимали плечами и возвращались к серьезным делам.
С меньшей претензией на научность объяснял один из происходивших в начале мая процессов лондонский «Экономист» в номере от 22 мая 1968 г.:
«Нет никаких сомнений в том, что многие из сегодняшних бунтарей завтра же погрязнут в рутине будней, в постоянных поисках местечка потеплее и куска побольше. А пока они слишком молоды и охотно дают себя увлечь лозунгами, зовущими к низвержению существующих порядков. Полицейская дубинка доделала остальное!»
«Ударная сила» мобильной жандармерии и ЦРС была замечательным воспитателем. Как отмечалось в вышеупомянутой статье: «Во Франции есть войска, необходимые для гражданской войны, и различные режимы часто безжалостно использовали их».
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ РЕПРЕССИИ
«Роты республиканской безопасности» (сокращенно ЦРС) — это вооруженные подразделения специальной полиции. Они были сформированы в конце второй мировой войны. В первый раз они «прошли боевое крещение» еще в 1947 г., когда социал-демократический министр внутренних дел Жюль Мок послал их против бастующих шахтеров. С тех пор правительство неоднократно прибегало к помощи этих формирований для подавления забастовок и демонстраций. Никогда, однако, они не использовались так широко против студентов.
Парижская полиция в то время кишела реакционными элементами разных оттенков, питавших общую ненависть к передовой интеллигенции, коммунистам, профсоюзным деятелям.., одним словом ко всем, кто, по их глубокому убеждению, «продал Францию и ее колонии». Среди «блюстителей порядка» процветал злобный расизм, проявившийся в жестоких преследованиях индокитайцев и позже — алжирцев, достигший высшей точки во время кровавых расправ с демонстрациями алжирских иммигрантов в Париже. Позорными страницами из жизни столичной «армии порядка» является так называемая «охота на крыс» — бесчеловечная травля парижан-иммигрантов, в первую очередь темнокожих, в глухих переулках городских окраин и временных поселков. Не меньше доставалось и французам, выступавшим за независимость Алжира. Во время демонстрации против терроризма ОАС 8 февраля 1962 г. у станции метро «Шарон» в результате вмешательства полиции погибло восемь человек.
После деголлевского переворота 1958 г. в парижской префектуре были созданы секретные «комитеты общественной» безопасности». Во время уличных сражений отличились подразделения еще одной полунезависимой-полувоенной организации, учрежденной голлистской партией — Службы Гражданского Действия (САС). Примечательно то, что в эту организацию входил Паскуа (который позднее, при Шираке, стал министром внутренних дел и был ненавидим народом). Члены САС требовали выдать им шлемы и дубинки, чтобы участвовать в штурме баррикад на стороне полиции. Были среди них и такие, кто сколачивал из полицейских целые отряды, неподконтрольные полицейскому начальству. Позже, когда вслед за речью де Голля, 30 мая были мобилизованы Комитеты защиты республики, САС распространила среди полицейских и ЦРС листовку, призывавшую вступать в ее ряды.
Подобные группировки явились без сомнения зачинщиками самых трагичных инцидентов на улицах Парижа в мае 1968. В этой связи префект полиции Гримо выступил перед полицейскими с предупредительной речью в адрес «тех, явно немногих из вас, кто своими необдуманными действиями поставил под угрозу репутацию службы порядка, подтвердив тем самым то неприятное представление о нас, которое пытаются навязать людям.»
Элитные формирования, обычно менее всего подверженные влиянию общества, представляют собой крупное оружие в арсенале бонапартистского государства. Но ведь военно-полицейская диктатура никогда не отличалась гибкостью и чуткостью, даже если это режим в деголлевском варианте, связанный парламентскими формами.
Гнев и возмущение, постепенно накапливающиеся во французском обществе, вызывались в значительной степени и действиями вышеупомянутой государственной машины подавления. Ни один слой населения не остался не задетым ее репрессиями. Поведение правительства, отвратительная деголлевская манера игнорировать кризис, сам казарменный язык де Голля, — все это, в конце концов, подтолкнуло людей открыто выразить свое негодование, выношенное в течение долгих лет произвола «личной власти».
В частной беседе 7 мая де Голль изложил свои соображения о необходимости модернизации образования, но одновременно высказался категорически против беспорядков и насилия на улицах: «Это никогда не было способом диалога.» Мало кто верил, что де Голль когда-либо вел диалог с людьми — даже когда он использовал излюбленный бонапартистский трюк с проведением референдума.
Что же касается сил порядка, они оказались в определенном смысле за рамками закона. Парламентские обсуждения имели мало отношения к тому, что проводилось в жизнь государством, часто с помощью указов. Жесткая цензура средств массовой информации в большинстве случаев душила всякие проявления критики. Ежедневные заседания редакции государственной телерадиокомпании (ОРТФ) проводились в присутствии «гостей» из правительственных департаментов, которые после ознакомления с подготовленными выпусками новостей и программами «предлагали» свои поправки, добавления и купюры.
Правительственный надзор за деятельностью телевидения был особенно тщательным. Ни студентам, ни представителям преподавательского состава не разрешалось высказывать свое мнение перед телекамерой. Запрещалось снимать и демонстрировать уличные бои, — лишь изредка они могли появиться на экране в результате настоятельных требований профсоюзов. Однако несмотря на запреты круглосуточная французская радиослужба «Франс-Интер» исправно освещала события во время волнений. Их репортажи из Латинского квартала ничем не уступали сообщениям с передовой коммерческих станций «Радио Люксембург» и «Европа N1».
Для французского пролетариата, догоняющего своих европейских собратьев, а также среднего класса, предвкушающих плоды стремительного расширения экономики, язык сапога и диктаторские методы становились все более нетерпимыми.
Сатирическая газета «Канар Аншене» комментировала душную атмосферу в стране следующим образом: «Во всей Франции сегодня как бы огромный комендантский час». После того, как Помпиду заявил где-то о том, что «освободил» арестованных студентов, та же «Канар» изобразила его этаким самодержцем, карающим и милующим исключительно по своему усмотрению.
Неспособный установить всеобщее спокойствие бонапартистский режим был еще менее приспособлен справиться с кризисом. Требования студентов де Голль встретил с присущей ему грубостью: «Реформа — да, но без дерьма в постели!» Это оскорбление вернулось обратно к де Голлю в увеличенных размерах на студенческих плакатах и в криках демонстрантов «Дерьмо — это он!» ("Le chi-en-lit, c'est lui!")
Английская газета «Ивнинг
Стэндард» писала: «Правительство оказалось в полной изоляции, что является естественным
результатом стольких лет излишней самоуверенности и оторванности от нужд и
мнений общества. Правительство не в состоянии спланировать какие-либо согласованные
действия». Оно стало трясти осиное гнездо, и его закусают до смерти.