Имея дело с "государственным капитализмом", мы видим некоторую разновидность фетишизма, о которой говорил Маркс и которая может даже сказываться на революционном движении -- изменяя имя вещи, вы изменяете ее сущность! Троцкий описывал это как "терминологический радикализм". Но прикалывание этих ярлыков к феномену сталинизма не изменяет характер режима. Такой метод не имеет ничего общего с марксизмом. По сути дела, если идея государственного капитализма или бюрократического коллективизма корректна, то вся теория Маркса оказывается утопией. Позвольте нам начать с фундаментальных положений. В соответствии с теорией Маркса никакое общество не может сойти со сцены истории пока не исчерпает весь свой потенциал. На протяжении целой исторической эпохи, советский режим делал беспримерные шаги вперед, много большие чем мы видели где-нибудь на Западе. Мы должны считать новую революцию абсурдной, так как, в соответствии с адвокатами государственного капитализма, пролетарская революция в 1917 году изменила экономику, приведя к государственному капитализму. Как объяснял Троцкий: "Была сделана попытка спрятать загадку советского режима, назвав его "`государственным капитализмом"'. Этот термин имеет то преимущество, что никто не знает точно, что это значит."
В то время как Троцкий нашел доказательство существования рабочего государства в трансформации форм собственности, сторонники теории государственного капитализма находят в этом доказательство обратного. Они могут утверждать, что в отсутствие прямого контроля рабочего класса над государством оно не может быть рабочим государством. В этом случае они должны отказаться от идеи, что в России вообще существовало рабочее государство, кроме как, может быть, нескольких месяцев после Октября. Именно здесь необходимо повторить, что диктатура пролетариата реализуется посредством авангарда рабочего класса, то есть партии, и в партии, через партийных лидеров. При оптимальных условиях, все это должно совершаться с предельным демократизмом в государстве и партии. Но само наличие диктатуры, неизбежно приводящее к изменениям в социальной системе, доказывает наличие глубоких социальных противоречий, которые могут в неблагоприятном историческом окружении найти отражение в государстве и партии. Партия не в большей степени, чем государство, может автоматически и прямо отражать интересы класса. Не случайно Ленин рассматривал профсоюзы и как необходимый фактор защиты рабочих от государства и как оплот для защиты их государства.
Здесь снова мы видим результаты подмены диалектического анализа формальными размышлениями. Адвокаты этой теории основываются на чистой абстракции -- рабочем государстве вообще, в противовес реальному рабочему государству, сформировавшемуся в условиях страшной отсталости, бедности, неграмотности. Материалистический подход к предмету лежит на совершенно другом пути. Хотя пролетариат и наиболее однородный класс в обществе, все же пролетариат не совершенно однороден. Имеются важные различия между различными слоями класса -- квалифицированными и неквалифицированным, отсталыми и передовыми, организованными и неорганизованными и так далее. В рабочем классе могут происходить те же процессы, что и в других классах, в соответствии с конкретными условиями.
История рабочих организаций при капитализме, которые, при некоторых условиях, могут подвергаться процессу бюрократизации, особенно когда рабочие не особенно активны, -- полезная аналогия. В конечном счете, Троцкий сравнивал рабочее государство с профсоюзом который захватил власть. После долгой стачки, без видимых признаков победы, рабочие имеют тенденцию впадать в пассивность и апатию, начиная с наиболее отсталых элементов. Подобно этому, в СССР после лет войны революции и гражданской войны рабочие были вымотаны. Постепенно они теряли активность. В результате, через некоторое время, советы, союзы и другие органы рабочей власти, подверглись бюрократизации. Подобный процесс мы могли наблюдать и в ходе Французской революции, хотя и с другим классовым содержанием. Если было возможно для партии рабочего класса (социал-демократов), и, в особенности, для их лидеров, выродиться под внешним давлением капитализма, то почему государство созданное рабочими не может последовать их примеру? Почему государство не может играть независимую от класса роль, и в тоже самое время (в собственных интересах) защищать новую экономическую формацию, созданную революцией? В действительности, переход от одного общества к другому оказался много более сложным, чем могли предвидеть основатели научного социализма.
Не в большей степени, чем любому другой классу или формации, пролетариату дана привилегия неизбежно прямого перехода к своей власти, а значит к спокойному и безболезненному исчезновению, то есть к социализму. Это был возможный вариант. Но вырождение и социал-демократии, и Советского государства в данных условиях было вовсе не случайным. Оно предстает в виде сложных взаимоотношений между классами, их представителями и государством, которое неоднократно в истории правящих классов: буржуазии, феодалов и рабовладельцев -- становится причиной разочарований. Это отражает, другими словами, множественность исторических факторов, которые составляют фон определяющего фактора -- экономики.
Сколь отличны взгляды Ленина и механический подход представителей теории государственного капитализма! Ленин снова и снова подчеркивал необходимость изучения переходных периодов прошедших эпох, особенно от феодализма к капитализму, для того чтобы понять законы межформационного перехода в России. Он был вынужден отвергнуть концепцию, что государство, вышедшее из Октября должно соответствовать заранее предписанной норме или, в противном случае, перестанет быть рабочим государством. Ленин знал очень хорошо, что пролетариат, его партия и ее руководство не имеет никакой богоданной власти, которая могла бы провести через противоречия, прямо в социализм, раз капитализм уже был сброшен. Конечно, это единственный вывод, который может следовать из кантианских норм, категорично лежащих в основании теории государственного капитализма. Вот почему Ленин подчеркивал, что диктатура пролетариата может существенно варьироваться в разных странах и при разных условиях.
Однако Ленин настаивал на том, что при переходе от феодализма к капитализму появляющаяся диктатура буржуазии отражается в диктатуре одного человека. Класс может править через правление одного человека. Постфактум Тони Клифф вполне готов принять эту концепцию применительно к буржуазии. Но единственное, что он может вывести из своих схематических аргументов, так это то, что такое развитие невозможно в случае пролетариата. Правление одного человека означает абсолютизм, безграничная диктатура приводит к власти отдельного индивида, лишая политических прав правящий класс, чьи интересы, в конечном счете, он выражает. Но Ленин отметил это только для того, чтобы показать, что при определенных условиях диктатура пролетариата может также выражаться через диктатуру одного человека. Ленин не развил эту концепцию. Но сегодня, в свете опыта России и Восточной Европы, Китая, Кубы и других деформированных рабочих государств, мы можем пойти дальше и понять не только настоящее, но также и развитие общества в прошлом.
При некоторых условиях, диктатура пролетариата может принять форму диктатуры одного человека. Мы говорим не о здоровом рабочем государстве, а об искажениях, которые могут проистекать из отделения государства от представляемого им класса. Это означает, что аппарат будет почти неизбежно стремиться стать независимым от своего базиса, и, таким образом, защитить свои собственные интересы, враждебные и чуждые классу, который он представляет. Это произошло в случае сталинского СССР. Когда мы изучаем развитие буржуазного общества, мы видим автократию индивидуала, с определенными социальными противоречиями, служащего нуждам общественного развития. Это ясно видно в случае Кромвеля и Наполеона. Хотя оба и стояли на буржуазном базисе, на некоторой стадии буржуазная автократия превратилась из позитивного фактора в развитии капиталистического общества в препятствие на пути полного и свободного развития буржуазного производства.
Однако диктаторский режим абсолютизма не сгинул впоследствии безболезненно. Во Франции и Англии потребовалась добавочная капиталистическая революция, прежде чем буржуазная автократия сменилась буржуазной демократией. Но без буржуазной демократии свободное и полное развитие производительных сил, до пределов возможных при капитализме, было бы невозможно. Если это применимо к исторической эволюции буржуазии, то тем более к пролетариату в отсталой и изолированной стране, в которой диктатура пролетариата выродилась в диктатуру Сталина, то есть одного человека?
Для того, чтобы российский пролетариат смог встать на путь ведущий к социализму, была необходима новая революция, дополнительная политическая революция, для превращения бонапартистского пролетарского государства в рабочую демократию. Это полностью согласуется с прошлым опытом. Также как капитализм прошел через много фаз бурных противоречий (мы еще далеки от того чтобы покончить с ним, как свидетельствует наша эпоха), так при данных исторических условиях обстояло дело с правлением пролетариата в СССР. Также, при всеобщей реакции, Восточная Европа и Китай прошли через фазу пролетарского бонапартизма.
Особо заметим, что рабочее государство всегда рождается непорочным как Дева Мария, и должно при подходящих условиях проявиться в классической форме совершенной рабочей демократии, или, иначе, оно должно быть проклято как "новое классовое государство" -- мистическая идея не имеющая ничего общего с материалистическим методом марксизма. Это продукт размышлений в абстрактных, формальных категориях. Фактически, имеется соответствие между классом и его государством, в данных исторических условиях, где мы и находим объяснение сталинистского вырождения, а отнюдь не в над-исторических абстракциях.
Фактически случилось так, что даже теперь классовая природа Советского Союза не полностью определена. Но проводники пустой и поверхностной теории государственного капитализма полностью потеряли способность пролить свет на процессы развертывающиеся на территории бывшего Советского Союза. Если имеющееся движение в направлении реставрации капитализма окажется неудачным, то, в конце концов, экономический фактор (отношения собственности), после многих переворотов и катастроф, должны сыграть решающую роль. Это вопрос о том, какая форма собственности будет, в конце концов, превалировать: государственная или частная. Эта борьба до сих пор продолжается и результат все еще не ясен [к моменту написания этих строк прим. ред.]. Конечно, если мы допустим, что Россия была капиталистической (и даже если "гос. капиталистической"), на протяжении последних 60 или 70 лет, то это просто незначительная деталь, которая не должна нас слишком заботить.
Российский рабочий класс, через болезненный опыт, пришел к пониманию, что, конечно, имеется фундаментальное различие между национализированой плановой экономикой и капитализмом. В момент написания этих строк, российские шахтеры бастуют против буржуазного правительства. Все большая часть рабочих осознает необходимость защиты остатков национализированой промышленности против грабежа нарождающегося класса капиталистов. Означает ли это в какой-то мере капитуляцию перед бюрократией? Вовсе нет. Российские рабочие должны бороться против нарождающейся буржуазии своими собственными методами, забастовками, демонстрациями, всеобщими стачками. Действуя таким образом, они вскоре откроют вновь огромные революционные традиции прошлого. Но предварительное условие для этого -- ведение всеохватной борьбы против нависшей угрозы капиталистической контрреволюции.
Преградив своей борьбой дорогу капиталистической контрреволюции, они приобретут
ощущение собственной силы и неизбежно осознают наличие возможности после этого
сбросить бюрократию и организовать здоровое рабочее государство на более высоком
уровне. Такой процесс не станет возвратом к положению слабого и нищего Советского
государства 1917 года. На базисе технологических и научных достижений, ставших
возможными благодаря достижениям национализированой плановой экономики в прошлом,
они смогут незамедлительно принять декрет об общем сокращении рабочей недели.
В течении одной, максимум двух пятилеток, в условиях демократического контроля
и участия масс, ситуация изменится в целом. Имеющийся на данный момент уровень
развития достаточен для немедленного введения 32-часовой рабочей недели, с последующей
дальнейшей редукцией ее длительности и ростом уровня жизни и культуры. После
этого рабочее государство станет более-менее соответствовать идеальной норме,
выработанной Максом и Лениным.