На каждом этапе заключения Уинстон
знал-или представлял
себе,-несмотря на отсутствие окон, в какой части здания он находится.
Возможно, ощущал разницу в атмосферном давлении. Камеры, где .его
избивали надзиратели, находились ниже уровня земли. Комната, где его
допрашивал О'Брайен, располагалась наверху, близко к крыше. А нынешнее
место было глубоко под землей, может быть, в самом низу.
Комната была просторнее почти всех его прежних камер. Но он не
замечал подробностей обстановки. Заметил только два столика прямо
перед собой, оба с зеленым сукном. Один стоял метрах в двух; другой
подальше, у двери. Уинстон был привязан к креслу так туго, что не мог
пошевелить даже головой. Голову держало сзади что-то вроде мягкого
подголовника, и смотреть он мог только вперед, Он был один, потом
дверь открылась и вошел О'Брайен.
- Вы однажды спросили, - сказал О'Брайен,- что делают в комнате
сто один. Я ответил, что вы сами знаете. Это все знают. В комнате сто
один - то, что хуже всего на свете.
Дверь снова открылась. Надзиратель внес что-то проволочное, то ли
корзинку, то ли клетку. Он поставил эту вещь на дальний столик.
О'Брайен мешал разглядеть, что это за вещь..
- То, что хуже всего на свете,--сказал О'Брайен,-разное для разных
людей. Это может .быть погребение заживо, смерть на костре, или в
воде, или на колу - да сто каких угодно смертей. А иногда это какая-то
вполне ничтожная вещь, даже не смертельная.
Он отошел в сторону, и Уинстон разглядел, что стоит на столике.
Это была продолговатая клетка с ручкой наверху для переноски. К торцу
было приделано что-то вроде фехтовальной маски, вогнутой стороной
наружу. Хотя до клетки было метра три или четыре, Уинстон увидел, что
она разделена продольной перегородкой и в обоих отделениях - какие-то
животные. Это были крысы.
- Для вас, - сказал О'Брайен,- хуже всего на свете крысы.
Дрожь предчувствия, страх перед неведомым Уинстон ощутил еще в ту
секунду, когда разглядел клетку. А сейчас он понял, что означает маска
в торце.
У него схватило живот.
- Вы этого не сделаете! - крикнул он высоким надтреснутым
голосом.- Вы не будете, не будете! Как можно?
- Помните, - сказал О'Брайен,- тот миг паники, который бывал в
ваших снах? Перед вами стена мрака и рев в ушах. Там, за стеной, -
что-то ужасное.
В глубине души вы знали, что скрыто за стеной, но не решались себе
признаться.
Крысы были за стеной.
- О'Брайен! - сказал Уинстон, пытаясь совладать с голосом. - Вы
знаете, что в этом нет необходимости. Чего вы от меня хотите? О'Брайен
не дал прямого ответа. Напустив на себя менторский вид, как иногда с
ним бывало, он задумчиво смотрел вдаль, словно обращался к слушателям
за спиной Уинстона.
- Боли самой по себе, - начал он, - иногда недостаточно. Бывают
случаи, когда индивид сопротивляется боли до смертного мига. Но для
каждого человека есть что-то непереносимое, немыслимое. Смелость и
трусость здесь ни при чем.
Если падаешь с высоты, схватиться за веревку - не трусость. Если
вынырнул.из глубины, вдохнуть воздух - не трусость. Это просто
инстинкт, и его нельзя ослушаться. То же самое - с крысами. Для вас
они непереносимы. Это та форма давления, которой вы не можете
противостоять, даже если бы захотели. Вы сделайте то, что от вас
требуют.
- Но что, что требуют? Как я могу сделать, если не знаю, что от
меня надо?
О'Брайен взял клетку и перенес к ближнему столику. Аккуратно
поставил ее на сукно. Уинстон слышал гул крови в ушах. Ему казалось
сейчас, что он сидит в полном одиночестве. Он посреди громадной
безлюдной равнины, в пустыне, залитой солнечным светом,-и все звуки
доносились из бесконечного далека. Между тем клетка с крысами стояла
от него в каких-нибудь двух метрах.
Крысы были огромные. Они достигли того возраста, когда морда
животного становится тупой и свирепой, а шкура из серой превращается в
коричневую.
- Крыса,- сказал О'Брайен, по-прежнему обращаясь к невидимой
аудитории,- грызун, но при этом - плотоядное. Вам это известно. Вы
несомненно слышали о том, что творится в .бедных районах нашего
города. На некоторых улицах мать боится оставить грудного ребенка без
присмотра в доме даже на пять минут. Крысы непременно на него.
нападут. И очень быстро обгложут его до костей. Они нападают также на
больных и умирающих. Крысы удивительно угадывают беспомощность
человека.
В клетке поднялся визг. Уинстону казалось, что он доносится
издалека.
Крысы дрались; они пытались добраться друг До дружки через
перегородку. Еще
Уинстон услышал глубокий стон отчаяния. Он тоже шел как будто
извне. О'Брайен поднял клетку и что-то в ней нажал. Раздался резкий
щелчок.
В исступлении Уинстон попробовал вырваться из кресла. Напрасно:
все части тела и даже голова были намертво закреплены. О'Брайен поднес
клетку ближе.
Теперь она была в метре от лица.
- Я нажал первую ручку, - сказал О'Брайен.- Конструкция клетки вам
понятна. Маска охватит вам лицо, не оставив выхода. Когда я нажму
другую ручку, дверца в клетке поднимется. Голодные звери вылетят
оттуда пулями.
Вы видели, как прыгает крыса? Они прыгнут вам на лицо и начнут
вгрызаться.
Иногда они первым делом набрасываются на глаза. Иногда прогрызают
щеки и пожирают язык.
Клетка приблизилась; скоро надвинется вплотную. Уинстон услышал
частые пронзительные вопли, раздававшиеся как будто в воздухе над
головой. Но он яростно боролся с паникой. Думать, думать, даже если
осталась секунда... Думать - только на это надежда. Гнусный затхлый
запах зверей ударил в нос.
Рвотная спазма подступила к горлу, и он почти потерял сознание.
Все исчезло в черноте. На миг он превратился в обезумевшее вопящее
животное. Однако он вырвался из черноты, зацепившись за мысль. Есть
один-единственный путь к спасению. Надо поставить другого человека,
тело другого человека, между собой и крысами.
Овал маски приблизился уже настолько, что заслонил все остальное.
Сетчатая дверца была в двух пядях от лица. Крысы поняли, что
готовится. Одна нетерпеливо прыгала на месте; другая - коржавый
ветеран сточных канав - встала, упершись розовыми лапами в решетку и
сильно втягивая носом воздух. .Уинстон видел усы и желтые зубы. Черная
паника снова накатила на него. Он был слеп, беспомощен, ничего не
соображал...
Это наказание было принято в Китайской империи,- сказал О'Брайен
по-прежнему нравоучительно.
Маска придвигалась к лицу. Проволока коснулась щеки. И тут... нет,
это было не спасение, а только надежда, искра надежды. Поздно, может
быть, поздно.
Но он вдруг понял, что на свете есть только один человек, на
которого он может перевалить свое наказание,- только одним телом он
может заслонить себя от крыс. И он исступленно кричал раз за разом:
- Отдайте им Джулию! Отдайте им Джулию! Не меня! Джулию! Мне все
равно, что вы с ней сделаете. Разорвите ей лицо, обгрызите до костей.
Не меня!
Джулию! Не меня!
Он падал спиной в бездонную глубь, прочь от крыс. Он все еще был
пристегнут к креслу, но проваливался сквозь пол, сквозь стены здания,
сквозь землю, сквозь океаны, сквозь атмосферу, в космос, в межзвездные
бездны - все дальше, прочь, прочь, прочь от крыс. Его отделяли от них
уже световые годы, хотя О'Брайен по-прежнему стоял рядом. И холодная
проволока все еще прикасалась к щеке. Но сквозь тьму, объявшую его, он
услышал еще один металлический щелчок и понял, что дверца клетки
захлопнулась, а не открылась.