Если читателя интересует движение современной мысли, то немедленно предъявят
свои права на его внимание две ее области: естествознание и история. Которая
из них ближе для современной жизни?
На этот вопрос не так легко ответить, как оно, пожалуй, могло бы показаться
с первого взгляда. Я знаю, что естествоиспытатели и большинство мыслящих читателей
не задумаются решить его в пользу естествознания. Действительно, как легко доказать,
что вопросы естествознания лезут сами в жизнь человека каждую минуту, что он
не может повернуться, взглянуть, дохнуть, подумать, чтобы не пришел в действие
целый ряд законов механики, физики, химии, физиологии, психологии! Сравнительно
с этим что такое история? Забава праздного любопытства. Самые полезные деятели
в сфере частной или общественной жизни могут прожить и умереть, не имея даже
надобности вспомнить о том, что когда-то эллинизм проникал в среду азиатских
племен с войсками Александра Македонского; что в эпоху самых деспотических правителей
мира составились те кодексы, пандекты, новеллы и т.д., которые легли в основу
современных юридических отношений Европы; что были эпохи феодализма и рыцарства,
когда самые грубые и животные побуждения уживались с восторженной мистикой.
Переходя к отечественной истории, спросим себя, много ли для жизни современного
человека полезных применений в знании богатырских былин, "Русской Правды",
в дикой опричине Ивана Грозного или даже в петровской борьбе европейских форм
с древнемосковскими? Все это прошло невозвратно, и новые очередные вопросы,
требуя для себя всех забот и всего размышления современного человека, оставляют
для минувшего лишь интерес более или менее драматических картинок, более или
менее ясного воплощения общечеловеческих идеи... Итак, по- видимому, не может
быть даже и сравнения между знанием, обусловливающим каждый элемент нашей жизни,
и другим знанием, которое объясняет предметы только интересные, - между насущным
хлебом мысли и приятным десертом.
Естествознание есть основание разумной жизни, - это бесспорно. Без ясного понимания его требований и основных законов человек слеп и глух к самым обыденным своим потребностям и к самым высоким своим целям. Строго говоря, человек, совершенно чуждый естествознанию, не имеет ни малейшего права на звание современно образованного человека. Но когда он однажды стал на эту точку зрения, спрашивается, что ближе всего к его жизненным интересам? Вопросы ли о размножении клеточек, о перерождении видов, о спектральном анализе, о двойных звездах? Или законы развития человеческого знания, столкновение начала общественной пользы с началом справедливости, борьба между национальным объединением и общечеловеческим единством, отношение экономических интересов голодающей массы к умственным интересам более обеспеченного меньшинства, связь между общественным развитием и формою государственного строя?.. Если поставить вопрос таким образом, то едва ли кто, кроме филистеров знания (а их немало), не признает, что последние вопросы ближе для человека, важнее для него, теснее связаны с его обыденною жизнью, чем первые.
Даже, строго говоря, они одни ему близки, одни для него важны. Первые лишь настолько важны и близки ему, насколько они служат к лучшему пониманию, к удобнейшему решению вторых. Никто не спорит о пользе грамотности, о ее безусловной необходимости для человеческого развития, но едва ли есть у нее столь тупые защитники, чтобы стали предполагать в ней какую-нибудь самостоятельную, магическую силу. Едва ли кто скажет, что самый процесс чтения и письма важен для человека. Этот процесс важен человеку лишь как пособие для усвоения тех идей, которые человек может приобрести путем чтения и передавать путем письма. Человек, который из чтения ничего не извлекает, нисколько не выше безграмотного. Название безграмотного есть отрицание основного условия образованности, но грамотность сама по себе не есть вовсе цель, она только средство. Едва ли не такую же роль играет естествознание в общей системе человеческого образования. Оно есть лишь грамотность мысли; но развитая мысль пользуется этою грамотностью для решения вопросов чисто человеческих, и эти вопросы составляют суть человеческого развития. Мало читать книгу, надо понимать ее. Точно так же мало для развитого человека понимать основные законы физики и физиологии, интересоваться опытами над белковиною или законами Кеплера. Для развитого человека белковина есть не только химическое соединение, но и составная часть пищи миллионов людей. Законы Кеплера не только формулы отвлеченного движения планет, но и одно из приобретений человеческого духа на пути к усвоению общего философского понимания неизменности законов природы и независимости их от какого бы то ни было божественного произвола.
Мы замечаем здесь даже прямо противоположное тому, что было выше говорено о сравнительной важности основ естествознания и истории для практической жизни. Химический опыт над белковиною и математическое выражение законов Кеплера только любопытны. Экономическое значение белковины и философское значение неизменности астрономических законов весьма существенны. Знание внешнего мира доставляет совершенно необходимый материал, к которому приходится обратиться при решении всех вопросов, занимающих человека. Но вопросы, для которых мы обращаемся к этому материалу, суть вопросы не внешнего, а внутреннего мира, вопросы человеческого сознания. Пища важна не как объект процесса питания, а как продукт, устраняющий сознаваемое страдание голода.
Философские идеи важны не как проявление процесса развития духа в его логической отвлеченности, а как логические формы сознания человеком более высокого или более низкого своего достоинства, более обширных или более тесных целей своего существования; они важны как форма протеста против настоящего во имя желания лучшего и справедливейшего общественного строя или как формы удовлетворения настоящим. Многие мыслители заметили прогресс в мысли человечества, заключавшийся в том, что человек, представлявший себя прежде центром всего существующего, сознал впоследствии себя лишь одним из бесчисленных продуктов неизменного приложения законов внешнего мира; в том, что от субъективного взгляда на себя и на природу человек перешел к объективному. Правда, это был прогресс крайне важный, без которого наука была невозможна, развитие человечества немыслимо. Но этот прогресс был только первый шаг, за которым неизбежно следовал-второй: изучение неизменных законов внешнего мира в его объективности для достижения такого состояния человечества, которое субъективно сознавалось бы как лучшее и справедливейшее. И здесь подтвердился великий закон, угаданный Гегелем и оправдывающийся, по-видимому, в очень многих сферах человеческого сознания; третья ступень была видимым сближением с первою, но действительным разрешением противоречия между первою и второю ступенью. Человек снова стал центром всего мира, но не для мира, как он существует сам по себе, а для мира, понятого человеком, покоренного его мыслью и направленного к его целям.
Но это именно есть точка зрения истории. Естествог знание излагает человеку законы мира, в котором сам человек есть лишь едва заметная доля; оно пересчитывает продукты механических, физических, химических, физиологических, психических процессов; находит между продуктами последних процессов во всем животном царстве сознание страдания и наслаждения; в части этого царства, ближайшей к человечеству, сознание возможности ставить себе цели и стремиться к их достижению. Этот факт естествознания составляет единственную основу биографий отдельных существ животного мира и историй отдельных групп этого мира. История как наука принимает этот факт за данный и развивает перед читателем, каким путем история как процесс жизни человечества произошла из стремлений избавиться от того, что человек сознавал как страдание, и из стремлений приобрести то, что человек сознавал как наслаждение; какие видоизменения происходили при этом в понятии, связанном со словами наслаждение и страдание, в классификации и иерархии наслаждений и страданий; какие философские формы идей и практические формы общественного строя порождались этими видоизменениями; каким логическим процессом стремление к лучшему и справедливейшему порождало протесты и консерватизм, реакцию и прогресс; какая связь существовала в каждую эпоху между человеческим восприятием мира в форме верования, знания, философского представления и практическими теориями лучшего и справедливейшего, воплощенными в действия Личности, в формы общества, в состояние Жизни народов.
Поэтому труды историка составляют не отрицание трудов естествоиспытателя, а неизбежное их дополнение. Историк, относящийся с пренебрежением к натуралисту, не понимает истории; он хочет строить дом без фундамента, говорить о пользе образования, отрицая необходимость грамотности. Естествоиспытатель, относящийся с пренебрежением к историку, доказывает лишь узкость и неразвитость своей мысли; он не хочет или не умеет видеть, что поставление целей и стремление к ним есть столь же неизбежный, столь же естественный факт в природе человека, как дыхание, кровообращение или обмен веществ; что цели могут быть мелки или возвышенны, стремления жалки или почтенны, деятельность неразумна или целесообразна, но и цели, и стремления, и деятельность всегда существовали и всегда будут существовать; следовательно, они суть столь же правомерные предметы изучения, как цвета спектра, как элементы химического анализа, как виды и разновидности растительного и животного царства. Естествоиспытатель, ограничивающийся внешним миром, не хочет или не может видеть, что весь внешний мир есть для человека только материал наслаждения, страдания, желаний, деятельности; что самый специальный натуралист изучает внешний мир не как что-либо внешнее, а как нечто познаваемое и доставляющее ему, ученому, наслаждение процессом познавания, возбуждающее его деятельность, входящее в его жизненный процесс. Естествоиспытатель, пренебрегающий историей, воображает, что кто-либо кладет фундамент, не имея в виду строить на нем дома; он полагает, что все развитие человека должно ограничиваться грамотностью.
Мне, пожалуй, возразят, что естествознание имеет два неоспоримые преимущества перед историей, позволяющие естествоиспытателю несколько свысока относиться к ученому достоинству трудов историка. Естественные науки выработали точные методы, получили бесспорные результаты и образовали капитал неизменных законов, беспрестанно подтверждающихся и позволяющих предсказывать факты. Относительно же истории еще сомнительно, открыла ли она хоть один закон, собственно ей принадлежащий; она выработала лишь изящные картины и по точности своих предсказаний стоит на одной степени с предсказателями погоды. Это первое. Второе же и самое важное есть то, что современные стремления к лучшему и справедливейшему, как в ясном понимании цели, в верном выборе средств, так и в надлежащем направлении деятельности, черпают свой материал почти исключительно из данных естествознания, а история представляет крайне мало полезного материала, как по неопределенности смысла событий минувшего времени, доставляющих одинаково красивые аргументы для прямо противоположных теорий жизни, так и по совершенному изменению обстановки с течением времени, что делает крайне трудным приложение к настоящему результатов, выведенных из •событий несколько отдаленных, даже тогда, когда эти результаты точны. Уступая, таким образом, и в теоретической научности, и в практической полезности трудам естествоиспытателя, могут ли труды историка быть поставлены с ним рядом?
Чтобы уяснить себе поставленный здесь вопрос, следует условиться в том, какой объем придаем мы слову естествознание. Я не имею здесь вовсе в виду строгой классификации наук со всеми спорными вопросами, ею возбуждаемыми. Само собою разумеется, что история, как естественный процесс, могла бы быть подведена под область естествознания и тогда самое противоположение, рассматриваемое выше, не имело бы места. Во всем последующем я буду понимать под термином естествознание два рода наук: науки феноменологические, исследующие законы повторяющихся явлений и процессов, и науки морфологические, изучающие распределение предметов и форм, которые обусловливают наблюдаемые процессы и явления, причем цель этих наук есть сведение всех наблюдаемых форм и распределений на моменты генетических процессов. Оставляя в стороне ряд морфологических наук, обращу внимание на то, что к ряду наук феноменологических я буду относить: геометрию, механику, группу физико-химических наук, биологию, психологию, этику и социологию. Придавая термину естествознание только что указанное значение, обращусь к поставленному выше вопросу.
Научность и самостоятельность методов не подлежит сомнению в исследованиях,
относящихся к механике, физике, химии, физиологии и к теории ощущений в психологии.
Но уже теория представлений, понятий в отдельной 'личности и личная этика пользуются
весьма мало методами предшествующих естественных наук. Что касается до обществознания
(социологии), т.е. до теории процессов и продуктов общественного развития, то
здесь почти все орудия физика, химика и физиолога неприложимы. Эта важная и
самая близкая для человека часть естествознания опирается на законы предшествующих
областей его как на готовые данные, но свои законы отыскивает другим путем.
Каким же? Откуда феноменология духа и социология черпают свои материалы? Из
биографий отдельных личностей и из истории. Насколько ненаучны труды историка
и биографа, настолько же не могут быть научны выводы психолога в обширнейшей
области его науки, труды этика, социолога в их научных сферах, т.е. настолько
же естествознание должно быть признано ненаучным в его части, самой близкой
для человека. Здесь успех научности вырабатывается взаимными пособиями обеих
областей знания. Из поверхностного наблюдения биографических и исторических
фактов получается приблизительная истина психологии, этики, социологии; эта
приблизительная истина позволяет более осмысленное наблюдение фактов биографии
и истории; оно в свою очередь ведет к истине уже более близкой, которая позволяет
дальнейшее усовершенствование исторического наблюдения, и т.д.; улучшенное орудие
дает лучший продукт, и лучший продукт позволяет дальнейшее усовершенствование
орудия, что в свою очередь влияет на еще большее усовершенствование продукта.
Для естествознания в его надлежащем смысле история составляет совершенно необходимый
материал, и, лишь опираясь на исторические труды, естествоиспытатель может уяснить
себе процессы и продукты умственной, нравственной и общественной жизни человека.
Химик может считать свою специальность научнее истории и пренебрегать ее материалом.
Человек, обнимающий словом естествознание науку всех естественных процессов
и продуктов, не имеет права поставить эту науку выше истории и должен сознать
их тесную взаимную зависимость.
Предыдущее решает вопрос о практической полезности. Если психология и социология
подлежат непрерывному совершенствованию по мере улучшения понимания исторических
фактов, то изучение истории становится неизбежно необходимым для уяснения законов
жизни личности и общества. Эти законы настолько же опираются на данные механики,
химии, физиологии, как и на данные истории. Меньшая точность последних должна
бы повлечь не устранение их изучения, а, напротив, большее его распространение,
так как специалисты-историки не настолько возвысились над массою читателей по
точности своих выводов, насколько стоят над нею химики и физиологи. Современные
жизненные вопросы о лучшем и справедливейшем требуют от читателя уяснения себе
результатов феноменологии духа и социологии, но это уяснение достигается не
принятием на веру мнений той или другой школы экономистов, политиков, этиков.
При споре этих школ добросовестному читателю приходится обратиться к изучению
самих данных, на которых построены выводы школ; а также к генезису этих школ,
уясняющему их учение как филиацией догматов, так и положением дела в ту минуту,
когда возникла та или другая школа; наконец, к событиям, влиявшим на их развитие.
Но все это, за исключением данных основных наук, принадлежит истории. Кто оставляет
в стороне ее изучение, тот высказывает свой индифферентизм в отношении самых
важных интересов личности я общества или свою готовность верить на слово той
практической теории, которая случайно ему первая попадается на глаза. Таким
образом, поставленный вначале вопрос, что ближе для современной жизни - естествознание
или история, можно решить, по моему мнению, следующим образом: основные части
естествознания составляют совершенно необходимую подкладку современной жизни,
но представляют для нее более отдаленный интерес. Что касается до высших частей
естествознания, до всестороннего изучения процессов и продуктов жизни лица и
общества, то подобное изучение стоит совершенно на одной ступени с историей
как по теоретической научности, так и по практической полезности; нельзя спорить,
что эти части естествознания связаны с более живыми вопросами для человека,
чем история, но серьезное изучение их совершенно невозможно без изучения истории,
и они осмысливаются для читателя лишь настолько, насколько для него осмыслена
история.
Поэтому в интересах современной мысли лежит разработка вопросов истории, особенно
тех из них, которые теснее связаны с задачами социологии. В этих письмах я рассмотрю
общие вопросы истории; те элементы, которые обусловливают прогресс обществ;
то значение, которое имеет слово прогресс для различных сторон общественной
жизни. Социологические вопросы здесь неизбежно сплетаются с историческими, тем
более что, как мы видели, эти две области знания находятся в самой тесной взаимной
зависимости. Конечно, это самое придает настоящим рассуждениям более обобщающий,
несколько отвлеченный характер. Читатель имеет перед собою не картины событий,
а выводы и сближения событий разных периодов. Рассказов из истории немало, и,
может быть, мне удастся к ним перейти впоследствии. Но факты истории остаются,
а понимание изменяет их смысл, и каждый период, приступая к истолкованию прошлого,
вносит в него свои современные заботы, свое современное развитие. Таким образом,
исторические вопросы становятся для каждой эпохи связью настоящего с прошедшим.
Я не навязываю читателю моего взгляда, но передаю ему вещи так, как я их понимаю,
- так, как для меня прошлое отражается в настоящем, настоящее - в прошлом.