В середине сороковых годов сложился компромисс между властью и верхами советской
естественнонаучной и технической интеллигенции. Речь шла, в первую очередь,
о разграничении компетенций. В обмен на лояльность к советскому режиму правительственные
и партийные инстанции предоставили научной элите право заниматься исследованиями
на собственный манер. Принцип лояльности распространялся на все сферы общественной
жизни. Он предполагал, между прочим, подчинение научных интересов правительственным
планам и партийным директивам. Само собой подразумевалось, что все продукты
научной деятельности передавались в собственность государства. Кроме того, профессура
обязалась овладеть советским партийным языком, проявлять приказанную активность
во властных политических манифестациях, мириться с тем, что в ее среде размещались
заведомые доносчики и секретные агенты карательных служб. В то же время власть
отказалась от избыточного вмешательства в научные споры, не препятствовала сохранению
реликтов некогда бывшего научного сообщества, более того, на каком-то этапе
способствовала его возобновлению. Статусные позиции ученых формировались в двух
пространствах: сугубо государственном и международном. Университетская и академическая
профессура стала отдельной составной частью новой номенклатуры со всеми положенными
привилегиями: и экономическими, и символическими. Социальный мир сталинской
профессуры был выстроен по образцу и подобию номенклатурного мира с его ярко
выраженной клановостью, жесткой иерархией чинов и титулов, патерналистскими
практиками. Научная организация была точным оттиском организации государственной:
иерархической, ведомственной, бюрократической.
В то же время научная элита входила и в международное сообщество. Отечественные
ученые публиковали свои труды в престижных европейских и американских журналах.
Они поддерживали научные связи с товарищами по цеху из Великобритании и Франции,
Дании и США, пользовались методами и техниками, созданными в иностранных центрах
и лабораториях и, в свою очередь, через соответствующие инстанции передавали
им собственные открытия и находки, в общем, имели возможность для широкого международного
научного обмена.
Особенно усилились позиции научной элиты в годы Отечественной войны, когда
ее деятельность была признана первостепенной и важнейшей. Секретари областных
комитетов по красным датам рассылали поздравления профессорам в общем списке
с директорами оборонных предприятий. Заслуги ученых отмечались премиями и орденами.
Более того, профессура получила право не только на литерные карточки, но и на
дополнительные, ничем не ограниченные заработки в порядке совместительства,
консультирования и даже (для титулованных медиков) на частную практику. Все
это позволяет предположить, что верхи научного сообщества отвоевали для себя
некое подобие автономного существования. Автономности научной элиты не следует
преувеличивать. Она опиралась на полузабытые и полупризнанные традиции, не укорененные
в советском государственном и социальном порядке, и целиком и полностью зависела
от политических конъюнктур.
После войны, начиная с 1946 года, высшая власть в одностороннем порядке пересматривает
условия молчаливого компромисса с верхами научного сообщества. Можно только
предполагать, что подвигло Сталина на изменение политики в этом вопросе. Разочарование
в практических возможностях отечественной науки? Вновь вспыхнувшее недоверие
к старым специалистам? Надежды на опыт и знания немецких ученых? Или речь шла
о причинах более общего порядка, связанных с необходимостью нейтрализовать возникшие
во властной и хозяйственной системе центробежные тенденции, и (или) надлежащим
образом подготовиться к войне с прежними союзниками? Или ученые пали нечаянной
жертвой в схватке двух кремлевских кланов, возглавляемых Ждановым и Молотовым?
Или имела место комбинация всех этих факторов? Пока нам не удалось найти ответа
на эти вопросы. Можно лишь констатировать, что в течение последнего неполного
сталинского десятилетия власть ведет последовательное наступление на социальные
позиции научной элиты.
В обмен на повышение штатных окладов в вузах и академических учреждениях ей
ограничивают возможности для дополнительных заработков, жестко регламентируют
и сокращают совместительство, изымают во время денежной реформы скрытые от государства
накопления. Преследуют частную практику. Иначе говоря, лишают экономической
самостоятельности.
Параллельно с этим власти стараются отнять у научной элиты профессиональную
автономию, вторгаясь в те области, которые по установившемуся обычаю относились
к компетенции научных, а не политических специалистов.
Речь прежде всего идет об отборе научных парадигм, в которых предпочитали работать
ученые-естественники: медики и биологи, химики и физики. В дискуссиях 1948 -
1950 годов, организованных политическими инстанциями высшего порядка, подвергаются
запрету и шельмованию основные научные школы. Сами дискуссии принимают вид политических
кампаний, в процессе которых авторитетные ученые принуждены заниматься самокритикой,
отказываться от научных традиций, обличать грехи и преступления своих коллег
(живых и мертвых), давать обещания освоить новые передовые теории. Кампании
сопровождаются изъятием учебников, опустошением библиотек, ломкой учебных планов,
работой со студентами, что называется, с листа, пересмотром тематики курсовых
и дипломных работ.
Лейтмотивом кампаний является саморазоблачение прежних научных авторитетов
в самом прямом и точном смысле этого слова. Лауреаты Сталинских премий, орденоносцы,
члены академий, авторы учебников объявляют себя научно несостоятельными людьми,
всю жизнь занимавшимися распространением пагубных и лживых учений. Их научный
багаж пуст. Академический статус сведен к ничтожной величине. По своей умственной
слабости и гражданской трусости они не способны даже к сознательному вредительству
и шпионажу в пользу империалистических держав.
Все, в чем их обвиняют, это низкопоклонство перед Западом. Люди без чувства
собственного и национального достоинства, они готовы отдать свои работы, по
счастью никчемные, буржуазным воротилам, в обмен на положительную рецензию в
каком-нибудь английском журнальчике.
Самокритика дополнялась критикой. На ученых советах и партийных собраниях старая
профессура обязана была высказываться и по адресу своих подвергнутых шельмованию
коллег, и вскрывать недостатки товарищей по работе. Это была не первая политическая
кампания, которую они пережили. Старая профессура уже выработала механизмы приспособления
к власти в критических ситуациях. Безропотно отдавая на расправу своих коллег
за поступки, бывшие до этого бесспорными в нравственном и профессиональном отношении,
старая интеллигенция собственными руками уничтожала основы своего существования.
В процессе кампаний власть принудительным образом произвела смену научных элит.
Направив удар на вершину научного сообщества, она тем самым открывала возможности
для социального реванша со стороны его рядовых членов, долгое время находившихся
в тени своих знаменитых шефов. Наступало время активных аспирантов, выдвинувшихся
на волне патриотической критики и разоблачений.
Было поколеблено и сложившееся клановое равновесие. Некоторые кланы были разгромлены.
Другие лишились авторитетных лидеров. Третьи, напротив, усилили свое влияние
во властных структурах.
Главным итогом властного наступления можно считать искоренение всяких признаков
автономности научного сообщества. В него пришли сотни молодых людей, не имеющих
ни достаточного образования, ни стремления к овладению навыками корпоративной
культуры. Их положение в науке определялось административными должностями, а
также верностью партийной линии в исследовательских практиках и кадровой политике.
Именно эти чиновники от науки определили стиль отношений в университетской и
академической среде, принудительно изолированной от международного научного
сообщества, в последующие десятилетия. У старой интеллигенции принудительно
изъяли остатки прежней традиции. Без специализированного языка, без хранимых
ценностей, без права на индивидуальный и корпоративный поиск научная интеллигенция
превратилась в сугубо бюрократическую группу дипломированных служащих. Заметим,
однако, что это наступление не было доведено до конца, а на отдельном участке
научного фронта вообще не проводилось. Имеется в виду атомный проект, участники
которого были ограждены от последствий политической кампании. Сталинская государственная
машина по своей конструкции была обречена на сбои.
О. Л. Лейбович, Пермь, http://www.booksite.ru/fulltext/2as/taf/iev/skie/4.htm#29