Под живой и мертвой водой
Неким странным образом на меня подействовало автобиографическое произведение
Алексея Воронского "За живой и мертвой водой", похоже, только теперь
я начинаю понимать смысл названия. Живая и мертвая вода совсем не те на вкус,
как это было представлено в богатырских сказках, это другое понимание человеческой
жизни, другая философия. Трагизм революционной эпохи, которая принесла не
меньше побед и поражений революционного духа, воплотилась в жизни каждого
человека. Это тот случай, когда масштабное изменение бытия общества проникло
и отразилось в быте людей. Революция встретила своих героев молодыми семинаристами,
мечтавшими о коммуне и воплощавшими свои идеалы в борьбе против царизма, этого
взрослого надзирателя, отчима, никогда не принятого детьми рабоче-крестьянской
России. Во взрослении юного гражданина будущего социалистического мира сияют
переживания конкретного человека, страдающего и радующегося наравне со всеми.
Дух реализма Воронский схватил потрясающим откровением нового мира перед старым,
в нем нового, молодого человека перед старым. Царская империя рушится,
прогнивает изнутри. Барометр такого состояния - молодежь. Как никакая другая
социальная группа умела и успевала она переживать жизнь, полную эмоций и противоречий,
расти с Революцией, как будто бы с детства сдружившись с пульсирующей жилкой
негодования и мятежа, заронив ее в свое существо как удобрение для плодородного
семени. Рядом погибал старый мир, как обречена была старая консервативная семинария.
Дальше была партия, давшая, какой бы банальностью это не прозвучало в комсомольском
сборнике, первые опыты ответственности и зрелости. Сидя в одиночке, слушая каждую
ночь, как соседей уводят на эшафот, под непрерывными допросами растет ощущение
того, что никто за тебя не ответит, кроме самого себя, усиливает сознание ушедшего
детства и входа во взрослую жизнь.
"Зачем вам, сыну священника, заниматься революцией?"
Этот вопрос жандарма был оставлен без ответа, не требовал ответа, он был обречен стать насмешкой над режимом. Если сын священника становится революционером, царь становится вредным тираном, лишним и обреченным. Думаю это чувствовали многие, даже жандармы, допрашивающие революционеров. Но не говорили вслух, за них продолжали говорить виселицы и смертные ссылки, сила раненного зверя, ужасного в своей обреченной схватке.
"Я чувствовал … что завтра каждое слово, решение будет претворяться в
большое и страшное дело, за которое все мы обречены на мучения, на голод, на
изнурительные и унизительные годы тюрьмы и ссылки". Большое дело… это дело
революции, которая тогда, на конференции, вместе с каждым делегатом объявляла
себя "единственной, подлинной представительницей революционных рабочих
России". Тогда, в Праге в 1911 году, с насмешками и пренебрежением за спиной
повзрослела она.
В этом коротком историческом фрагменте схвачена молодая революция - революционная
молодость. Будто бы весь мир, от полиции и царя до политических оппонентов в
своем же, социал-демократическом, лагере, ополчились на эту "кучку",
на двадцать представителей слабых и неорганизованных кружков и групп, собравшихся
в пражской комнатке. Над ними смеялись, их освистывали, их не принимали всерьез
… Это знакомое с юности чувство, самое благодетельное, но суровое испытание.
Мир, вставший над тобой стеной. Это можно почувствовать в пресловутом конфликте
отцов и детей, в таинстве своих смелых мыслей, которые вначале тщательно прячешь
в недоступных другим местах - под кроватью, в углу, в голове; в одиноком протесте,
в беспомощном возмущении и попытке отстоять свою мысль, защищая свои слова перед
смеющимися сверстниками и взрослыми; в семинарии перед авторитарными учителями;
в борьбе большевиков после тяжелых поражений первой революции, предательств
и расколов, с мечом в юных руках перед великими событиями, грядущими грохотом
рабочей пыли, крестьянской бесконечной тоской и печалью просторов России, и
солдатским штыками, брошенными к ногам царю и капитализму.
Накрепко соединив судьбу своей молодости с судьбой революции, Воронский и вся революционная молодежь той эпохи сделали беспощадной ту мысль, что революция никогда не сможет устареть, никогда не сможет увянуть, без того, что бы не умереть при этом и перестать быть собой. И уже будучи взрослым, опытным большевиком, оказавшись однажды перед воплощенными в реальность мечтами с их страхами и сомнениями, что томили революцию в пражской комнатке, Воронский не потерял своей молодости. Перед ним с новыми притязаниями отчима встал Сталин, убивающий революцию, уничтожающий волю и стирающий из памяти те яркие силуэты, которые шли по революционному пути Воронского.
Воронский примкнул к оппозиции в 1923 году, исключен из партии, расстрелян
в 1937 вместе с молодостью нового мира, закопан в могилы вместе с ленинской
гвардией. Революция потерпела поражение и сотни стареющих писак, привязанных
к столам бюрократов и сталинской пропаганде, бросились поучать молодой дух.
Этот молодой дух не принимал ничего данного за вечное и не верил в конец революции,
в "социализм", от имени которого ему к тому же было суждено погибнуть,
как и тысячам оппозиционеров.
Воронский объявляется антимарксистом, подменяющим классовое понимание искусства ересью и буржуазным романтизмом. Из его взглядов на искусство "вытекают выводы, прямо противоположные учению марксизма о том, что сущность человека есть совокупность общественных отношений, и весь мир существует для него только как для члена класса" (М. Добрынин). Пошлый сталинский оппортунизм выплескивается с шипением на кипящий котел живого ума. Взгляд на человека как на совокупность общественных отношений - это "попытка растворить человека в совокупности отношений, отождествить человека как материальное существо с отношениями" (В.В. Орлов "Социальная философия"). С позиций научного материализма, человек - это специфическая, высшая форма материи, предметное социальное существо. ""Реляционное" определение человека не раскрывает главной стороны сущности человека как деятельного существа, субъекта труда и отношений, творца отношений" (В.В. Орлов "Социальная философия"). Человек - существо трудящееся, трудом поставившее себя в отношение к бесконечному миру. Находясь с головой в совокупности общественных отношений, человек растворился бы в них, стал бы объектом их деятельности, а не субъектом, трудом противопоставившим себя бесконечному миру. Это был бы тусклый силуэт, а не яркое пламя. Не слитый в единую струю, раздробленный на классовые обстоятельства, он бы стал покорен и предсказуем. Это сытый комфорт, это идеал бюрократов в "красных шапочках". Однако чтобы строить свое будущее, обращенное к бесконечности, к универсальному бытию человека, к его уникальной роли творить мир, свободу как осознанную необходимость, человек должен не просто выяснить свое классовое положение, узнать в себе "классового человека", "практика" которого "является единственным критерием истинности и силы его мышления" (М. Добрынин). Здесь сталинские писаки не понимают действительной силы классового гуманизма Маркса. Маркс говорил о рабочем классе, о рабочем не просто как о деятеле, выполняющим поручение исторической необходимости, сухого голоса детерминированной революции. Маркс понимал рабочий класс как силу, которая, уничтожив старый мир, уничтожит и себя, свой классовый взгляд, общество избавится от классового искажения действительности, и, говоря словами Воронского сможет "увидеть мир, прекрасный сам по себе, так, чтобы чувствовать "природы жаркие объятья", мир во всей его свежести и непосредственности, увидеть небо, как увидел его однажды Болконский"
Существование объективной красоты означает не наличие в ракурсе физической, ощущаемой материи некоего предмета "красота". Наоборот, красота предстает как совершенно другой уровень существования мира и человека. Субъективная красота связана с классовым обществом, которое должна непрерывно уничтожать революция. Понятие красоты становится объективным в том смысле, что общество преодолевает классовое, связанное с отчуждением искажение действительности, находит "мир в его непосредственности, прекрасный сам по себе". Труд, свободный от капиталистического искажения, устремленный к будущему порождает свободный от этого искажения взгляд на мир. Консерватизм, реакционность и "отчимство" сталинизма и вторящих ему буржуазных эпигонов не могут принять такого понимания искусства. Для них искусство должно строить новый мир, не уничтожая старый, восхвалять пролетария, но не говорить о его гибели в новом обществе, об отмирании всех классов и государства, и одновременно отрицать старый мир, старое, буржуазное искусство, опошляя его значение, превращая в куклу.
В противовес им Воронский оглядывается в прошлое и обращается в детство, юность
и молодость. "Ближе всего к этому мы бываем в детстве, в юности и в необычайные,
в редкие моменты нашей жизни. Тогда нами как бы раздирается кора, скрывающая
от нас мир, человек неожиданно для себя в новом освещении, с новой стороны видит
предметы, вещи, явления, события, людей; в самом обыкновенном, примелькавшемся
он вдруг находит свойства и качества, какие он никогда не находил, окружающее
начинает жить своей особой жизнью, он открывает вновь мир, удивляется, и радуется
этим открытиям." "…человек все же хранит в памяти, быть может, иногда
лишь как далекое, смутное сновидение, неиспорченные, подлинные образы мира.
Они прорываются в человека вопреки всяким препятствиям. Он знает о них благодаря
детству, юности, они открываются ему в особые, исключительные моменты, в периоды
общественной жизни. Человек тоскует по этим девственно-ярким образам, он слагает
о них саги, легенды, поет песни, сочиняет романы, повести, новеллы. Неподдельное,
подлинное искусство иногда сознательно, а еще чаще бессознательно, всегда стремилось
к тому, чтобы восстановить, найти, открыть эти образы мира. В этом - главный
смысл искусства и его назначение".
Ненавистное сталинистам буржуазное искусство, представителями которого были
писатели даже и конца буржуазной эпохи - Толстой, Достоевский и другие, было
объективным историческим домом, в котором прошло детство революционеров, победивших
в 1917 году.
М. Добрынин, критик Воронского и его "троцкистского перекоса в литературе", дает вердикт: "…таким образом (по Воронскому - прим. В. С.) задача искусства заключается не в том, чтобы познать мир в интересах класса, а в том, что "снять с него покровы", "раскрыть его" ("Искусство видеть мир")".
Но да! Именно так мы можем понимать человека и его творчество, если хотим быть коммунистами. Ведь искусство не может умереть, когда отомрут классы. Из теории того, что в каждую предшествующую эпоху сознание, его продукты, идеи, и в том числе искусство, служили определенным классовым интересам, делается будто бы логичный вывод о том, что роль искусства в том, чтобы "познать мир в интересах класса". Если так, то человек есть, прежде всего, классовое, а не трудовое существо, и значит, труд всегда будет служить интересам класса. Однако, марксистский политэкономический анализ обосновал, несмотря на это, капитализм как последнюю ступень классового общества, за которым последует собственно история человека, свободного от эксплуатации и отчуждения труда. Это общество аккумулирует в себе все лучшее и существенное, что было в предыдущих эпохах. Это закон отрицания отрицания, законы преемственности низшего высшим при отрицании первого последним.
"У искривленного общественного человека должны быть и искривленные восприятия мира, образы и представления" - говорит Воронский.
Воронский остается верен молодости. Для того, чтобы уметь открывать будущее, как свободный трудящийся, творческий субъект, человек должен и обращается инстинктивно к прошлому. Задача заключается в том, чтобы суметь в прошлом увидеть мотивы прекрасного, узнать правду, разглядеть элементы будущего. Но прошлое, когда мы обратимся к нему из настоящего, насквозь пронизано неосознанными, "бессознательными" поступками и мотивами. И мы способны как бы заочно, апостериори раскрыть истину в тех прошедших днях, то есть "снять покровы", восстановить мир, сняв с него искаженность. Именно в этом смысле Воронский понимал роль искусства. И эта роль отнюдь не сводится к "созерцательности", антипрактичности, в чем его и обвиняют. Наоборот, именно такое понимание есть весомое оружие, данное революционному социалистическому искусству. Именно этого и боялись расстрелявшие Воронского вместе с другими оппозиционерами сталинские цензоры. Их задачей было сделать общественное сознание неподвижной конструкцией, состоящей из каменных догм о классовых интересах, совокупностях общественных отношений и т.д. Троцкий сурово, но честно смотрит на плоды сталинского перерождения: "Искусство сталинской эпохи войдет в историю как наиболее наглядное выражение глубочайшего упадка пролетарской революции". "Искусство видеть мир" дышало молодостью, верой в грандиозное значение революции для внутреннего мира человека.
Воронский, его творчество и революционный путь - это яркий пример для молодежи. Воронский до конца был верен делу рабочего класса, делу революции. Сама его жизнь - это молодость, в каждом фрагменте своей жизни бьющаяся ударами живого сердца. Его молодой путь слился с дорогой, которой шла революция. Его взгляд и мышление выявили в общих, но ярких и четких чертах судьбу молодости, которая неразрывна и решается в судьбе революции.
Виктор Серж