В мае 1968 года я поехал
в Париж по приглашению "Черного карлика", новой радикальной левой
газеты; ее первая публикация совпала с тем, что получило известность как "les
evenements" [события] во Франции. Это было мягким, осторожным названием
развивающейся революции. Я воспользовался предложением "Карлика" сообщать
о ней из первых рук.
Когда в июне я возвратился
в Лондон, было ясно, что революция подходит к концу. Последовали удары от Коммунистической
партии и де Голля, и Всеобщая забастовка прекратилась. Пьянящая эйфория возможностей
ушла в свисток.
Революция была предана.
Контрреволюционную роль сыграла Французская коммунистическая партия.
Как относительный новичок
в такого рода политике, я возвращался, полный настроя найти ответ на это предательство.
В конце концов, в ноябре я вступил в Социалистическую трудовую лигу [Socialist
Labour League] и, среди прочего, принял их тезис по Франции.
Коротко можно сказать, что, вопреки утверждениям ревизионистов, революция была
на повестке дня в капиталистических странах-метрополиях, что главным ее препятствием
были сталинизм и реформизм, и что в Великобритании задача состояла в том, чтобы
строить революционную партию, чтобы вести рабочий класс к власти, когда придет
наша очередь.
И это было действительно
так. Май-июнь реально никогда не рассматривали вне этого. Факт, что "революция,
которая почти свершилась", впервые имела место в развитой капиталистической
стране и показала ее особенности, чего, в самом деле, никогда не наблюдалось
прежде, как полагали, не имеет никакого значения. Мы, разумеется, вернулись
к старой модели России 1917-го, успешной революции во главе с большевистской
партией.
Но правда в том, что май-июнь
не соответствовали этой модели. И переходная программа, написанная Троцким в
1938 году, тоже ни в малейшей степени не отражала тех требований, которые я
видел намалеванными на стенах Парижа. Лозунги, такие как "под булыжниками
- пляж", "будь реалистом, требуй невозможного", "я воплощаю
свои желания в действительность, потому что верю в действительность своих желаний",
"вперед, товарищ, старый мир остался позади", или "уже десять
дней счастья".
Мне понадобилось тридцать
лет постоянно думать о Франции, и опыт этих лет, полученный в Социалистической
трудовой лиге и ее преемнике, Рабочей революционной партии [Workers Revolutionary
Party], тоже что-то значит. Заметим, что в мое время для таких понятий, как
"счастье" и "желание", в партии было места не много; позже
мы все обнаружили, что они были одиночной прерогативой лидера, Дж. Хили. "Невозможное",
однако, мы знали слишком хорошо, - из тщетных, изнурительных попыток поддерживать
фасад ежедневной газеты.
Но не это имели в виду
юные студенты, когда наспех описывали свое видение освобожденного и гуманного
будущего для человечества. Они тянулись увидеть коммунизм.
Но эти требования игнорировались,
или же отвергались как анархистские сопли или, в лучшем случае, романтические
иллюзии. И я думаю, что СТЛ/РРП была не одинока в такого рода неприятии. Этот
же самый анализ разделяло большинство троцкистских групп.
Но что пытались сказать нам эти требования? Откуда они пришли? Выражали ли они
каким-то образом реальные противоречия современного капиталистического общества?
Или же они были просто "отказом"?
Я помню мои первые тогдашние
впечатления от Парижа, я шел по бульвару Cан-Мишель, и воздух был тяжелым от
сладкого запаха слезоточивого газа. Тогда он впервые использовался полицией.
Он, казалось, повисал на ветвях вязов. Как это ни парадоксально, но это был
запах самой революции.
Улицы были переполнены,
забиты, и было замечательное чувство карнавала, сопричастности, волнения детства,
ожидания чуда. Вы ощущали, будто входите в целую новую эру. Будущее смотрело
прямо на вас, и это полностью освобождало и полностью очеловечивало. Вы были
частью целого. И это было похоже на поэзию.
Первые главные сражения
между студентами и полицией были выиграны. Сорбонна теперь была снова занята
студентами, и тут же это настроение стало распространяться на все фабрики.
Первой была "Сюд авиасьён"
возле Нанта: несколько десятков рабочих остановили свои станки и через считанные
часы уже две тысячи рабочих захватили завод. Студенты в Сорбонне обезумели от
радости. Потом "Рено-Флинс", следом "Рено-Бийанкур". Движение
распространялось подобно лесному пожару - фабрики захватывались одна за другой,
красные флаги развевались на воротах, "Occupe". И так вся промышленность,
транспорт, услуги.
Я не преминул посетить
одно захваченное железнодорожное депо. Представитель оккупационного комитета
гордо показывал мне идущую вокруг работу. Он был машинистом поезда и спешил
рассказать о своей жизни, своей работе, своих досадах. Мы поднялись наверх,
в купе машинистов одного из огромных локомотивов SNCF, и мой гид объяснял, как
машинисты с ним управляются. "Вы совершаете поездку самостоятельно. И если
вы вдруг уснули, придуман вот этот автоматический тормоз" - wachma, как
он его назвал. "Вы должны жать на него каждые несколько секунд, иначе поезд
автоматически остановится. Считается, что таким образом будет поддерживаться
ваша активность. Но, поверьте мне, вы научитесь спать и сжимать тормоз во сне.
Это жестоко, но это система. Они хотят, чтобы вы работали за двоих за те же
самые деньги".
И еще я видел мужчину в
костюме, с эскортом ведомого из своего кабинета, очевидно, в уборную. Он невозмутимо
шагал в сопровождении пары молодых рабочих в комбинезонах. Мой машинист из оккупационного
комитета пояснил с улыбкой: "Это - наш управляющий депо. Он был против
захвата, так что мы держим его под замком. Мы его кормим три раза в день, но,
как бы то ни было, он - наш заключенный".
По всей Франции рабочие
брали менеджмент под фабричный арест.
Я вспоминаю одну ночь в
Сорбонне. Снаружи идет генеральное сражение между полицией и студентами, а теперь
еще и молодыми рабочими. Студенты возвели огромные баррикады. Внутри древняя
альма матер превращена в импровизированную больницу, где раненных осматривают
молодые студенты медицины, превратившиеся в квалифицированных докторов.
Я делегирован в охрану.
"Ты выглядишь достаточно жестким. Ты сможешь отвечать за безопасность".
И вот, мне на руку надета красная повязка, и в ней - весь я. Слезоточивый газ
смертелен. Нужен кислород, чтобы отдышаться, и как можно скорее. Приблизительно
в час ночи, под всеобщее ликование, пожарная команда въехала во внутренний двор
и отдала нам свои баллоны с кислородом. Vive l'Occupation!
Это - всего лишь воспоминания,
которые всплывают через годы, но я способен вызвать в памяти ту атмосферу, отвагу,
творчество. Но, прежде всего, была общая вера участников в то, что им всего
хватает, хватает власти, хватает вырванного бытия, хватает наличной живой свободы
отбиваться от многоруких полицейских. Это был голос настоящего, голос, желающий
лучших времен, желающий сломать все классовые и образовательные барьеры, которые
нас разделяют, и через коллективную борьбу обрести подлинную индивидуальность.
Это был голос, зовущий подлинно человеческое общество.
Это был голос, которому
было что сказать, но который троцкистские группы не сумели услышать. Это было
движение, которого они не сумели увидеть. Они были слишком поглощены ожиданием
прошлого - Октября 1917-го. ОКИ, ламбертистская группа, к ее несмываемому позору,
привела 5 000 своих сторонников к бульвару Cан-Мишель, где строились баррикады
против собиравшихся полицейских сил. ОКИ появилась с пением "Интернационала",
а затем, вместо того, чтобы присоединиться к строителям баррикад, последовала
дальше, словно великий древний герцог йоркский, осудив студентов как мелкобуржуазных
авантюристов.
Но эта опасность - отстать от времени - еще стоит перед нами, пытающимися заново
использовать старые, затасканные, никуда не годные формулы. Они заворожили все
самозваные "марксистские руководства". Никто не был так близок к истине,
как ситуационисты со своими требованиями: "Что сейчас может сделать революционное
движение? Все. Чем оно станет в руках партий и союзов? Ничем. Чего хочет движение?
Реализация бесклассового общества через власть рабочих советов".
И они были правы, ситуационисты,
в их предсказаниях. Революция была побеждена. И, конечно, ее победила не власть
государства. Полиция была деморализованной шайкой, выдвигавшей де Голлю собственные
требования, жалуясь на плохое обращение и условия труда.
Ее победила не армия -
войска стойко оставались в казармах. Скажем прямо: задача укрощения сил буржуазии
была форсирована приблизительно 12 миллионами рабочих, захвативших свои рабочие
места. Люди очень быстро поняли силу массового действия в современном капиталистическом
обществе.
Но, увы, оккупационные
комитеты не сделали дополнительного шага вперед, и сталинисты заполнили вакуум
своим компромиссным соглашением об уступках по заработной плате и нескольких
реформах для студентов. Это было их предательство.
Нам необходимо изучить это поражение. Да, из него можно извлечь важные уроки.
Но очень легко при этом забыть про непосредственно центральный вопрос, - а именно,
что же это собственно было, чем был этот великий исторический крен к освобождению?
Следует сказать, что, насколько
я могу видеть, троцкистское движение даже не думало над этими вопросами. Не
случайно, как имели обыкновение говорить товарищи, возможно, до сих пор говорят,
что мне потребовалось тридцать лет, чтобы посметь о них подумать. Следует сказать,
что для меня великим освободителем, необходимым толчком, чтобы посметь глядеть
на вещи, про которые считалось, что глядеть на них нельзя, была книга Сирила
Смита "Тысячелетие Маркса" [Marx At The Millennium].
Но как только вы начнете
немного думать о мае-июне 68-го, вы поймете, что это - великий водораздел второй
половины двадцатого века, когда происходило что-то такое, чего в развитой капиталистической
стране никогда прежде не происходило. И почти произошло - вот что удивительно.
И ожидает своего исследования, изучения, открытия - что же оно на самом деле
означало. Это - работа, которая нам предстоит.
Чем была эта великая коллективная
борьба за развитие личности? Куда она удалилась после этого проблеска возможного
будущего? Она была подготовлена в пределах непосредственно существующего общества.
Она развивается все время. Если мы не считаем, что развитие идет в пределах
капитализма, то у нас вообще нет никакого будущего.
Но это было здесь, в современной
стране, с миллионами участвовавших людей, узнавших, что можно жить по-человечески.
Вот что было сущностью требований, украшавших стены Латинского квартала. Они
подвергали сомнению то, как мы жили, осуждали тот сумасшедший дом, в котором
мы живем.
Май 68-го застал всех врасплох,
условия для извержения развились незаметно. Это был первый бесстрашный шаг к
новому миру. Первый из многих предстоящих. Мы должны узнать о нем больше, рассмотреть
его в его многоликой новизне. Так посмейте же сделать это.
Роджер Смит
Март 1999 г. Материал
является итогом беседы на встрече Международного социалистического форума.
http://www.isf.org.uk/ISFJournal/NextStep/ISF4/MayJune68.htm