Интервью с Е. А. Козловым, сопредседателем Комитета единых
действий в защиту социально-трудовых прав граждан Санкт-Петербурга и Ленинградской
области - одной из наиболее активных региональных коалиций, борющихся против
антисоциальных реформ властей.
– Евгений Александрович, прежде всего – не могли бы Вы кратко изложить:
что собой представляет Комитет единых действий, какова его история?
– Комитет единых действий (КЕД) возник в мае 2000 года в ходе общероссийской
акции протеста против планов принятия правительственного варианта Трудового
кодекса. 18 мая у стен Мариинского дворца, где располагается Законодательное
Собрание (ЗС) Санкт-Петербурга, прошел митинг, а на следующий день представители
основных организаций, участвовавших в его проведении, собрались в одном из залов
Мариинского, чтобы сообща наметить планы дальнейших действий. На этом собрании
был создан Комитет единых действий против правительственного проекта Трудового
кодекса.
В учредительном собрании КЕД участвовали: председатель профкома Ленинградского
металлического завода В. Д. Артюхин; председатель профкома председатель профкома
Комбината цветной печати, член РКРП Т. Б. Ведерникова; М. В. Попов (Фонд Рабочей
академии); Ю. А. Львов (Конфедерация труда Санкт-Петербурга); председатель профкома
докеров Морского порта А. Н. Моисеенко. Я участвовал в этом собрании не столько
как секретарь исполкома Региональной партии коммунистов, сколько как член рабочей
группы ГосДумы по подготовке нового Трудового Кодекса (как и М. В. Попов, я
был включен туда по предложению депутата Государственной Думы О. В. Шеина).
Также участвовал в том собрании депутат питерского ЗС С. Ю. Андреев, вскоре,
однако, отошедший от работы Комитета..
В последующие месяцы в состав Комитета вошло до 30 представителей различных
профсоюзов и почти всех левых партийных организаций нашего города – от анпиловцев
до социал-демократов. Особо радовало то, что, несмотря на привычную антиобъединительную
позицию регионального руководства КПРФ, в работе КЕД приняли участие активисты
районного уровня и от этой партии.
В дальнейшем состав КЕД изменялся соответственно основным этапам эволюции самого
Комитета и его деятельности.
Первый этап – это этап борьбы с правительственным вариантом Трудового кодекса.
Тогда в работе КЕД активно участвовали руководство городской организации РКРП
во главе с Ю. Г. Терентьевым и свободные профсоюзы, группировавшиеся вокруг
Фонда Рабочей академии и депутата Госдумы (с декабря 1999 г.) О. В. Шеина. Но
после того, как правительство в декабре 2000 года было вынуждено под натиском
массовых акций протеста снять свой вариант нового Трудового кодекса и пойти
на создание согласительной комиссии Думы для подготовки компромиссного законопроекта
Трудового Кодексам, в составе нашего Комитета произошли изменения. Во-первых,
из его состава вышли представители умеренного крыла – руководители ряда профкомов
ФНПР (Обуховского, Кировского заводов, руководитель обкома работников профтехобразования
и др.). Во-вторых, под давлением своего руководства стали сворачивать работу
в комитете некоторые члены КПРФ. При этом они ссылались на активные связи Комитета
с О. В. Шеиным, известным своими антиКПРФовскими позициями. Центробежные тенденции
усилились в связи с попыткой М. В. Попова перевести всю работу КЕД под знамя
поддержки внесенного к тому времени в Госдуму законопроекта Трудового кодекса
О. В. Шеина. Мотивировалась эта позиция необходимостью выдвижения позитивного
лозунга.
В ходе острых дискуссий большинство КЕД, в отличие от М. В. Попова и поддержавшего
его руководства горкома РКРП, высказалось за объединение всех противников правительства
и соглашательской верхушки ФНПР на базе общего лозунга сохранения тех прав работников
и профсоюзов, которые содержались в старом КЗоТе и были им хорошо знакомы. При
этом мы не противопоставляли, как наши оппоненты, эти лозунги друг другу, а
по мере развития событий в Думе, совершенствования проекта ТК О. Шеина и расширения
знакомства с ним профсоюзных активистов все более агитировали за этот законопроект
как единственный вариант Трудового кодекса, действительно защищавший ранее существовавшие
права работников и их профсоюзов. Несмотря на это, в первой половине 2001 года
часть активистов РКРП, представители профсоюза докеров и Фонда Рабочей академии
вышли из Комитета и создали параллельный Комитет единых действий в поддержку
законопроекта ТК О. В. Шеина. Тогда же, в феврале 2001 года, мы стали называться
Комитетом единых действий в защиту социально-трудовых прав граждан.
Должен отметить, что такие активисты РКРП, как Т. Б. Ведерникова, В. Ф. Уманцев,
В. М. Матросов, сумели отстоять перед партийным руководством свое право на участие
в работе Комитета. Я думаю, что КЕД вышел из того своего первого кризиса сократившимся
в численности, но более сплоченным по составу, доказав в дальнейшем свою жизнеспособность.
С весны 2001 года начался второй этап работы КЕД. Более широкое название Комитета
отражало появление новых направлений его деятельности. Таких, например, как
борьба против введения повременной платы за телефон, противодействие планам
приватизации железных дорог, кампании за сохранение и против приватизации объектов
культуры, за обеспечение льготного проезда на городском транспорте для ветеранов
и т. д. Эта борьба приводила в ряды Комитета новых участников, в том числе известных
в городе правозащитников. После поездки летом 2001 года десяти членов Комитета
в Геную, где мы принимали участие в массовых акциях противников капиталистической
глобализации, мы стали активно вести работу по «антиглобалистской» тематике.
В ходе этой работы в состав Комитета стали входить левооппозиционные молодежные
организации и группы, и сейчас можно сказать, что практически все эти группы,
кроме сталинистов из РКСМ(б) и троцкистов из «Рабочей демократии», либо напрямую
участвуют в деятельности КЕД, либо работают с ним совместно. В 2002–2004 гг.
члены Комитета, сотрудничая с общероссийским движением «Альтернативы», участвовали
в работе Европейских социальных форумов во Флоренции, Париже и Лондоне. И в
нашем городе мы проводили ряд акций в рамках международных кампаний борьбы против
капиталистической глобализации и агрессивной политики империализма, включая
акции против ВТО (в связи с планами вступления России в эту организацию), против
войн, развязанных США и их союзниками в Афганистане и Ираке, и т. д..
Последний, третий этап развития нашего Комитета начался с 2004 года, когда началась
его реорганизация из консультативного, координационного центра в организацию
левых и профсоюзных активистов с более четкими программными установками (мы
утвердили проект Программного заявления в прошлом году), с уточнением Регламента
и процедуры приема в ряды Комитета. В то же время усиление общегородского характера
работы КЕД, в том числе правозащитной работы по месту жительства, привело нас
в 2003–2004 гг. к сотрудничеству с рядом депутатов ЗС и местного самоуправления,
к тесным контактам с Ассоциацией территориального самоуправления (АТОС), другими
инициативными группами граждан, объединявшимися по месту своего жительства.
На этой основе сформировалось более широкое по составу и политическим взглядам
Движение гражданских инициатив (ДГИ), учреждение которого завершилось в апреле
2004 года. При этом мы рассматриваем реорганизованный КЕД, явившийся одним из
учредителей ДГИ, как левое, политизированное ядро этого более массового движения.
Следует отметить, что именно через КЕД проходит основная работа по солидарной
поддержке борьбы трудовых коллективов, как в нашем городе, так и в масштабах
СНГ. В связи с этим мы стремимся вновь активизировать участие в КЕД профсоюзных
организаций, структур рабочего движения, как это уже было на первом этапе развития
Комитета.
– Хотелось бы услышать более подробно о деятельности
КЕД в 2003-2004 гг.
– В 2003 г. самой масштабной и самой знаковой для нас была, конечно, кампания,
которую мы проводили в связи с 300-летием Санкт-Петербурга. В ней «антиглобалистская»,
антиимпериалистическая тематика соединилась с тематикой правозащитной. Тогда
в порядке «подготовки к юбилею» власть усиленно наводила в городе внешний лоск
для высокопоставленных визитеров, «освоив» 40 млрд. бюджетных рублей без какой-либо
существенной пользы для решения фундаментальных проблем города. Это возведение
«потемкинских деревень» сопровождалось установлением беспрецедентного полицейского
режима и вопиющими нарушениями прав граждан – и рядовых горожан, и политических
активистов. Все это должно было подготовить город к проведению очередного помпезного
международного саммита с участием Буша и Блэра, только что развязавших преступную
войну в Ираке. Уже за полтора месяца до юбилейной даты на митинге протеста против
этой войны, проходившем у американского консульства, была избита и задержана
группа анархистов и троцкистов. Мы не могли не отреагировать на все эти художества.
16 мая 2003 года мы провели конференцию «Неюбилейный Петербург. Социальные проблемы
города на фоне юбилейных торжеств» с участием активистов разных организаций,
специалистов, депутата городского ЗС А. А. Ковалева, посвященную нерешенным
и не решаемым властями городским проблемам. На ней мы приняли заявление, где
дали нелицеприятную оценку происходящему. А 18 мая мы провели митинг протеста
на Марсовом поле, жестоко разогнанный полицейскими формированиями под руководством
18-го (так называемого «антиэкстремистского») отдела УБОП. 37 наших активистов
были тогда задержаны, многие из них сильно избиты. Одному члену НБП жандармы
сломали руку за отказ давать показания. Полицейские преследования оппозиционных
активистов продолжались весь период «юбилейных торжеств».
Что касается прошлого, 2004, года, то, на мой взгляд, главные события развивались
уже в рамках ДГИ. Это борьба против уплотнительной застройки, это вовлечение
граждан в акции гражданского неповиновения, в том числе в виде перекрытия магистралей
и сокрушения строительных заборов. Это защита историко-культурного центра города.
Это защита школ, которые наша власть то и дело пытается «сократить» из «экономических»
соображений. В 2003 г. нам удалось отстоять от «укрупнения» школу № 152, сейчас
мы ведем кампанию в защиту школы № 142, здание которой хотят незаконно отдать
богатым инвесторам. Это помощь рабочим автотранспортного предприятия – филиала
«Ленметростроя», которых незаконно уволили. Это попытки оказать помощь яхтсменам,
которых собираются лишить привычной многолетней базы развития парусного спорта
в связи с планами создания «китайского квартала».
Конечно, и после событий, связанных с 300-летием Санкт-Петербурга, КЕД принимал участие в политических акциях. Как я уже говорил, Комитет – это уже не только какой-то консультативный орган или орган координации, но и фактически еще одна левая организация города, которая по многим вопросам смогла выработать консолидированную позицию. Так, мы приняли участие в кампании агитации за бойкот президентских выборов 2004 года: расклеивали стикеры, провели неплохой митинг у памятника Пушкину перед Русским музеем. Мы участвовали в кампании в защиту политзаключенных. В конце 2003 года, когда в одесской тюрьме скончался комсомолец Сергей Бердюгин, мы проводили пикетирование украинского консульства; туда пришли представители многих организаций, в том числе и не входящих в Комитет. Мы регулярно откликались через направление писем, телеграмм, выражая солидарность с теми борцами за права рабочих, которых преследовали на Украине, в Казахстане, в других странах, – и, конечно, по России.
Очень важным для 2004 г. является то, что мы вышли на широкие контакты с гражданами.
Сейчас база данных контактов КЕД, – по линии АТОС, инициативных групп по борьбе
с уплотнительной застройкой, муниципальных депутатов (кстати, мы активно участвовали
и в муниципальных выборах в марте прошлого года, и в довыборах в декабре), домовых
комитетов, – насчитывает около 250 фамилий. Это немного для нашего большого
города, но это гораздо больше, чем те контакты, которые были в начале деятельности
Комитета. А если учесть, что у каждого такого активиста есть еще по десятку
своих контактов, то мы выходим уже на тысячи человек. Это особенно важно с учетом
массового размаха народных выступлений в январе этого года. И именно это пугает
власти.
– Что можно сказать о принципах организации работы КЕД?
– Думаю, что в России примеров такого объединения, в котором представители
таких разных по своим политическим взглядам организаций вот уже более пяти лет
успешно сотрудничают в составе Комитета, совместно проводят многочисленные акции,
наберется немного. Если пытаться анализировать причины этого уникального явления,
я бы подчеркнул следующее.
Во-первых, в Комитете объединились именно активисты различных партий и организаций,
для которых главное – интересы общего дела.
Во-вторых, руководство Комитета всегда ставило во главу угла те моменты, которые
объединяли левых активистов, а не разъединяли их.
В-третьих, ядро комитета составляют люди, которых связывали и связывают не
только уже многие годы совместной борьбы, но и возникшие на этой базе отношения
доверия и уважения.
В-четвертых, регламент работы Комитета обеспечивает организационные основы
совместной работы разных организаций, так как он предполагает выработку решений
на базе демократического обсуждения и уважения к иному мнению. Решения от имени
Комитета принимаются большинством в 2/3 голосов, но голосовавшие «против» могут
не выполнять решение большинства, и фиксировать в протоколе свое особое мнение.
Так обеспечивается не механическая, а товарищеская дисциплина внутри Комитета.
– Какими противоречиями характеризуется деятельность
КЕД?
– Мне кажется, сейчас, у нас серьезных, глубоких, неразрешимых противоречий нет. Мы уже пять лет работаем вместе – люди иногда разных политических взглядов, разного жизненного опыта, разных темпераментов, – и, несмотря на массу, вроде бы, поводов расколоться, разойтись, разругаться, все-таки мы работаем достаточно дружно, и атмосфера на наших заседаниях в целом складывается товарищеская.
Что касается политических противоречий... Конфликты, как я уже рассказывал,
были. В начале деятельности Комитета – конфликт с М. В. Поповым и его соратниками
о тактике борьбы по Трудовому кодексу: расширять фронт наших сторонников или
сделать его узким и добиваться решения какой-то конкретной задачи. Тогда это
заметно осложнило также наши отношения с руководством РКРП. Отчасти оно до сих
пор чурается Комитета. До последнего времени совместные действия с ними осуществлялись
в основном на тех общегородских акциях, где мы в любом случае неизбежно оказывались
вместе. С другой стороны, как я уже говорил, в том первом конфликте нас поддержала
значительная часть членов РКРП, и они как тогда, так и сейчас активно работают
в составе Комитета. В самое последнее время наблюдаются определенные сдвиги
в положительном направлении. Прошли консультативные встречи по координации действий
структур рабочего сопротивления с участием представителей РКРП-РПК, Фонда рабочей
акакдемии и КЕД. Это фактическое признание нашего Комитета со стороны группы
Попова и, более того, стремление вместе с нами создать некий левый рабочий фронт.
Мы от этой идеи не отказываемся, но здесь надо подумать о целесообразности тех
или иных конкретных организационных форм объединения. Они пока еще не продуманы
и сейчас обсуждаются.
Далее. После нашего марша 1 декабря 2000 г. (в рамках кампании борьбы против
официального проекта нового Трудового кодекса), когда мы фактически перекрыли
Шпалерную улицу, и там активно проявили себя национал-большевики, – началась
серьезная полемика в левой прессе и в Интернете, в том числе с участием зарубежных
активистов. Тогда многие сторонники жесткой нтернационалистской позиции выражали
протест против участия НБП в акциях КЕДа. Это было и в нашем сознании большое
внутреннее напряжение: как так – коммунисты идут на какие-то совместные или
параллельные действия с националистами, с национал-большевиками. И сейчас для
ряда организаций, например, для тех же троцкистов, это остается неприемлемым
в принципе, и они нас критикуют, иногда достаточно жестко. В то же время я хочу
подчеркнуть, что в определении идейных позиций Комитета нацболы никогда ощутимого
участия не принимали, и по тем вопросам, которые не представляли существенного
интереса с точки зрения «пиара» НБП, они в Комитете обычно занимали позицию
сторонних наблюдателей. Сейчас острота этого идеологического конфликта, на мой
взгляд, отчасти снята благодаря новой позиции самих нацболов. Другое дело, что
в принципе остается проблема взаимоотношений с той национал-патриотической тенденцией,
которая существует и воспроизводится в оппозиционном, в том числе социально-протестном,
движении совершенно независимо от НБП. Здесь я должен подчеркнуть, что в ходе
реорганизации КЕД мы приняли программное заявление, где интернационалистские
позиции заявлены очень четко, и это будет критерием приема и исключения из состава
КЕД. Думаю, что эти проблемы будут разрешаться в той мере, в какой мы будем
способны предпринять практически действенные шаги, реализующие наши интернационалистские
принципы.
Были и другие внутренние конфликты в Комитете, например, между молодежными
организациями, иногда связанные больше с личными амбициями участников, чем с
серьезными идейно-политическими разногласиями. Наверное, такие противоречия
неизбежны. Важно, чтобы, во-первых, в ходе разрешения этих противоречиях все-таки
не подрывались идейные основы – солидарность, интернационализм, практическая
(а не только словесная) поддержка рабочего движения; и второе – чтобы в рамках
этих разногласий, различий подходов было возможно нормальное творческое взаимодействие
и работа. Если эти условия выдерживаются, то моменты разногласия постепенно
уходят на второй план.
Добавлю еще вот что. На первом этапе конфликты нередко имели внешний источник,
когда некоторые партии хотели подчинить нас своему влиянию, поставить нас под
какую-то партийную крышу. Сейчас это уже невозможно, все понимают, что Комитет
– достаточно авторитетная и, можно сказать, самодостаточная структура в масштабах
города. На данном этапе, действительно, речь идет о внутренних противоречиях,
и они нередко носят не политический, а, я бы сказал, творческий характер. При
обсуждении любого вопроса кто-то предлагает более умеренные подходы к его решению,
кто-то – более радикальные. Вот у нас есть лидер свободного профсоюза трамвайщиков
Михаил Дружининский, он любит радикальные методы. А председатель профкома ЛМЗ
В. Д. Артюхин – более взвешенные, умеренные. Фактически у нас образовалась такая
коллективная лаборатория: в борьбе различных мнений, подходов, методов разрешения
социальных конфликтов мы находим общеприемлемое решение. И я думаю, что эти
противоречия как раз полезны, поскольку они позволяют с разных сторон обсудить
вопрос и найти его оптимальное решение.
– И в результате работы этой лаборатории – были ли выработаны и реализованы
какие-то новые формы деятельности, организации акций?
– Мы с самого начала пытались так провести свои акции, чтобы привлечь к ним
внимание не только прессы, но и жителей города. Мы хотели, так сказать, отличаться
от традиционных «тусовок», скучноватых, формальных манифестаций, митингов, которые
в нашем городе проходили и как жанр уже вызывали некоторое разочарование у всех,
даже у самих участников. Я вспоминаю уличное шествие 1 декабря 2000 г., когда
тот же Дружининский, раздевшись до трусов, шел впереди колонны, изображая рабочего,
раздетого и разутого политикой правительства. Впереди нашей демонстрации молодые
люди несли гробик, где был Трудовой кодекс, который фактически хоронит политика
правительства. Потом была церемония «похорон» этого гробика. То есть были моменты
театрального характера. Они использовались и в дальнейшем. Во время акции против
ВТО мы устроили «общественный трибунал» над Грефом, там были «защитники» и «обвинители»...
правда, сжечь чучело Грефа нам милиция не позволила, мы его символически обезглавили.
Это одна сторона. Второй момент: когда мы ездили в Геную, мы видели, как там
это все проводится, и видели, что самое главное – не столько театральные моменты,
сколько эмоциональное состояние участников. Оно должно быть заразительным. Люди
должны быть убеждены в своей правоте, они должны быть искренни во всех своих
лозунгах и выступлениях. Этого мы тоже пытаемся добиться во всех своих акциях.
Что касается каких-то организационных форм... Мне кажется, достаточно нетрадиционными
были две наши социальные конференции: «Неюбилейный Петербург» в мае 2003 года,
о которой я уже упоминал, и конференция, которая проходила 16 октября 2004 года.
На этих конференциях мы пытались создавать атмосферу дискуссий, круглого стола,
совместного поиска путей разрешения социальных проблем, обмена опытом, подведения
итогов в виде небольших резюме тех, кто вел секции. Это во многом перекликается
с опытом альтерглобалистских социальных форумов за рубежом, мы это отчасти заимствовали,
но, с другой стороны, мы сами к этому подходили. Наши товарищи участвовали также
в так называемом «флэш-мобе» «Вова, домой!» перед президентскими выборами 2004
года, здесь тоже можно говорить о новых формах.
Но я исхожу из того, что главное – не форма, а содержание. Можно и нужно изобретать
новые формы, но нельзя увлекаться циркачеством таким политическим и искать формы
ради новой формы. Конечно, очень хорошо, оригинально, когда Михаил Дружининский
на своем трамвае устраивает выставки карикатур, дает слово московским гостям,
и они говорят о проблемах общественного транспорта, – это важно, это, так сказать,
греет душу, но увлекаться только такими оригинальными формами нельзя. А остальные
наши формы работы – традиционные: митинги, уличные шествия, конференции, выработка
требований, раздача листовок, и дай бог нам эти обычные формы как следует организовать.
– Но и театрализованные формы продолжают использоваться. Скажем, тот же
Михаил Дружининский объявил свой трамвай «зоной, свободной от действия закона
№ 122».
– Да. Но здесь есть не только форма, но и серьезное содержание: это протест,
это призыв к сочувствию и солидарности к ветеранам со стороны пассажиров, призыв
к коллегам – поддержать этот «мятежный трамвай», где не действует закон № 122.
Это прошло по всем средствам массовой информации, по телевидению, было во многих
газетах. Это работает и на имидж, на авторитет наших участников и Комитета в
целом. Потому что без этого авторитета, без узнаваемости, без того, чтобы люди
знали, к кому можно обратиться за помощью, кто отстаивает интересы трудящихся
в городе, нам не добиться дальнейших успехов.
– В общем, понятно, что само содержание акций во многом достаточно традиционное,
вряд ли стоит «выворачиваться наизнанку», если есть соответствующие здравому
смыслу обычные направления работы. А вот характер организации акций КЕД, на
мой взгляд, несколько отличается от того, что стандартно для партийных структур.
– В какой-то мере это так. Пример – последние митинги и акции «горячего января».
25 января КПРФ, – вместе с другими организациями, поскольку уже действует консультативное
совещание с участием широкого спектра организаций, – проводит митинг у Финляндского
вокзала (они первые подавали заявку и брали на себя основные организационные
функции). Традиционный митинг, с принятием гневной резолюции. В шесть часов
вечера собираются 3000 человек, они протестуют, но их протест уходит практически
в воздух. Да, такой митинг тоже полезен: через прессу многие его увидели, важно,
что пришли люди, что митингующих видят прохожие. Но нет прямого действия. Наш
Комитет всегда стремится к акциям прямого действия – не обязательно что-то перекрывать,
но, прежде всего надо думать, как оказать непосредственное воздействие на власть
и на тех, к кому обращена эта акция. Нельзя просто проводить митинг ради митинга.
Поэтому наша акция 26 января была проведена у Мариинского дворца, и, хотя по
численности уступала предыдущей акции, она была более действенной – это все
отмечали. Почему? Потому что подвергались моральному давлению те, кто шел по
«живому коридору» участников митинга; многие депутаты ЗС вообще бегом прошмыгивали
в Мариинский, другие какими-то потайными ходами пробирались на сессию. Далее,
мы вынудили выйти многих депутатов, даже спикера, на нашу акцию; их там засвистали,
когда они пытались что-то там доказать – что «Единая Россия» защищает интересы
граждан. В результате мы добились прямых переговоров и даже обещания создать
рабочую группу для рассмотрения наших требований. Эти требования прозвучали
с трибуны Законодательного собрания, причем им пришлось приспосабливаться к
регламенту, чтобы дать мое выступление до официального открытия сессии. В ходе
этого митинга был и театральный момент – сжигание партбилетов «Единой России»
разочаровавшимися в этой партии. Когда мы какие-то мероприятия готовим и проводим,
мы думаем не только о том, как театрально представить свои лозунги и собрать
как можно больше сторонников, а о том, как действительно повлиять на ситуацию,
политическую, социальную, на власть, на работодателя, – и, конечно, на тех людей,
кого мы хотим вовлечь в это действие, привлечь на свою сторону.
– То есть можно так сказать: при подготовке и проведении любого мероприятия
соображения результативности приоритетны перед теми нормами, которые диктуются,
скажем, регламентами, уставами партий, юридическими стандартами?
– Да. В этом смысле мы более свободны. К тому же мы не зарегистрированная организация,
никакой юридической ответственности не несем. Несут ответственность как физические
лица только организаторы наших акций. И, напомню, по итогам событий 18 мая 2003
года мы выиграли все суды, которые пытались привлечь нас к административной
ответственности..
– За последний месяц, вероятно, многое изменилось. Если раньше во взаимоотношениях
Комитета и структур партий нередко бывали конфликтные ситуации, то сейчас, на
мой взгляд, стал нащупываться переход к более конструктивному взаимодействию.
– Да, конечно, и в стиле, в форме взаимоотношений мы почувствовали разницу.
13 января было фактически создано консультативное совещание партий и общественных
организаций, названное «Петербургским гражданским сопротивлением» (ПГС). 29
января прошел большой митинг, где была оглашена и принята политическая декларация
этого консультативного совещания. Так вот, и КЕД, и ДГИ представлены среди организаторов
этого консультативного совещания, и мы играем там достаточно активную роль,
и наши оценки, предложения, выводы воспринимаются с большим уважением. Кстати,
я думаю, это было сделано правильно: не оргкомитет, даже не координационный
комитет, не жесткая какая-то структура, а именно консультативное совещание.
Для многих партий и для КЕД такая форма выгодна, она позволяет обойти идеологические
и политические разногласия, которые могут возникнуть среди сторонников этих
партий, – скажем, у КПРФ в отношении яблочников или у «Яблока» – в отношении
нацболов.
– Мы фактически сейчас перешли к событиям последнего января. Не могли бы
Вы более подробно рассказать о них? Может быть, дать какие-то оценки характера
развертывания этих событий, соотношения стихийности и роли внешней организации
в них?
– Я давал эти оценки на двух конференциях 22 января, посвященных столетию начала
первой русской революции. В одной из них. участвовали многие члены КЕД, другую
проводили социал-демократы и КПРФ. На этих конференциях была поднята тема соотношения
стихийности и сознательности. Мой основной вывод заключается в том, что настоящий
революционер должен проявить максимум сознательности во время стихийного выступления.
Это и есть правильное решение вопроса о стихийности и сознательности.
Можно сказать, что в какой-то мере, действительно, масштаб этих выступлений
наших ветеранов и тех, кого затронул закон № 122, оказался для многих оппозиционеров
неожиданным. Как раз накануне первых стихийных митингов, 13 января, на заседании
консультативного совещания обсуждался прогноз событий, и я помню, что представители
КПРФ говорили: вот, 25 января мы сделаем что-то вроде социологического замера
– сколько вообще людей недовольно, сколько выйдет. Многие активисты не ожидали
того, что люди сами выйдут на несанкционированные митинги 14–15 января, и что
акции будут такими массовыми.
Когда мы, члены Комитета единых действий 9 января проводили митинг с требованием
установить мемориальную доску на Дворцовой площади в память о жертвах «Кровавого
воскресенья», к нам присоединилось более ста человек пенсионеров. Мы им дали
слово на нашем митинге, мы с ними общались, и мы сразу почувствовали, что власть
оскорбила людей как никогда раньше, и люди пойдут на улицу сами. Часть тех пенсионеров
была приглашена на наш митинг активистами ДГИ, и я их там уговаривал: давайте
в десятидневный срок мы подадим заявки, на 25, 26 января, согласуем со всеми
организациями, выпустим листовки, – но я помню, что уже 9 января мне многие
пенсионеры говорили: «мы не будем ждать до 25-го, мы 15-го проводим митинг у
Смольного».. Мы не могли там выступать в роли организаторов, светиться, потом
что нас всех хорошо знают сотрудники 18-го отдела УБОП, и все знают, как они
реагируют на наше появление Но, естественно, мы не могли быть в стороне от этого
стихийного митинга. В пятницу 14 января я был на первом стихийном митинге у
Смольного, изучал обстановку, общался даже с сотрудником 18-го отдела УБОП,
говорил с яблочниками по поводу поведения милиции. На этом митинге выступал
член КЕД, депутат Законодательного собрания Ленинградской области В. Н. Леонов,
причем ему сама милиция дала мегафон, потому что уже тогда собралось несколько
сотен пенсионеров, и они на несколько часов перегородили въезд в Смольный. Мы
там излагали свою позицию. То есть контакт у нас не прерывался с этими стихийными
протестантами, и многие нас знали в лицо, и мы уже многих знали в лицо.
Когда развернулись события на следующий день, когда сразу в трех точках были
перекрыты транспортные магистрали и встретились две колонны: те, кто шел от
Смольного по Суворовскому и Невскому проспекту, и те, кто перегородил Невский,
– мы вместе с первым секретарем горкома КПРФ В. И. Федоровым, с двумя мегафонами,
фактически взяли на себя руководство этой стихийной акцией. Причем, не буду
скрывать, именно я призвал не идти на Дворцовую площадь (хотя милиция нас очень
уговаривала), выдвинул ультимативные требования обеспечения нас звукотехникой
(чего не было сделано) и приезда губернатора. Мы смогли установить взаимопонимание
с людьми, нас поддерживали. Когда эти первые требования не были выполнены, мы
выдвинули требование телеэфира, и это сразу было принято перекрывшими Невский
и Садовую – это было уже политическое требование. И, конечно, социальные требования
– полная отмена закона № 122. Естественно, я не мог призвать, когда меня пишут
на видеокамеру и контролируют спецслужбы, приходить завтра и снова перекрывать
движение, но я призвал всех приходить на следующий день к 14 часам и устроить
большой информационный пикет у Гостиного Двора каждый день. Это было сделано,
произошло новое стихийное перекрытие Невского, в ходе которого через председателя
Комитета по труду и социальной защите правительства Санкт-Петербурга А. Ржаненкова
удалось выйти на губернатора и договориться о переговорах 17 января. Основные
требования к этим переговорам я формулировал и ставил на голосование участников
акции. То есть я хочу сказать, что сочетание стихийности и сознательности именно
так и должно «работать»: есть стихийная поддержка, и есть активисты (многие,
конечно, не я один), которые настроения масс формулируют, и между ними возникает
вот это взаимодействие.
Еще о соотношении стихийности и сознательности. Пенсионеров, ветеранов, вышедших
на улицы, некоторые политические активисты считали чуть ли не «быдлом», «совками»,
подкупленными, развращенными подачками на выборах; во всяком случае – многие
их недооценивали. Некоторые и сейчас полагают, что чуть ли не провокаторы их
выводили на улицы, или что сама власть спровоцировала эти выступления. Но дело
в том, что у многих из этих людей сохранились советские основы воспитания, основы
культуры – ценности общественной активности, коллективной взаимопомощи, солидарной
поддержки. И когда их чувство собственного достоинства было унижено, они нашли
силы для самоорганизации. Насколько я знаю, отдельные пенсионерки делали до
300 звонков, чтобы обзвонить своих знакомых и пригласить на эти митинги 14–15
января. Причем я хочу сказать, что эта самоорганизация у нас заработала не только
в связи с последними событиями. В ДГИ это уже стало обычным делом. Где-то начинается
вырубка деревьев, люди обзванивают друг друга и выходят на стихийные пикеты.
Где-то проходит общественное обсуждение по поводу уплотнительной застройки,
люди тоже обзванивают друг друга, общаются, информируют. То есть уже есть какой-то
опыт – не только опыт взаимоотношений с властью и разочарования во власти, но
и опыт повседневной самоорганизации. И именно на этой основе выросло ДГИ.
Еще одна особенность – быстрая радикализация движения. Не только по методам
борьбы (когда люди увидели: ага, перекрыли дорогу – и власть пошла на уступки),
но и по лозунгам. Требования отставки Путина, роспуска Государственной Думы,
роспуска Законодательного собрания сами массы выдвинули, если можно говорить
о нескольких тысячах как о массе. Я, можно сказать, ни одного политического
призыва во время своих выступлений не выдвигал, кроме тех конкретных требований,
о которых я уже сказал; но, естественно, когда шло скандирование, я его поддерживал.
– Правильно, но, по моему впечатлению, – я как раз стоял среди людей, перекрывавших
перекресток Невского и Садовой, –первыми выдвигали лозунги скорее активисты,
стоявшие в толпе. Скажем, нацболы или комсомольцы. Другое дело, что люди с готовностью
эти лозунги подхватывали.
– Но таблички, с которыми выходили люди, – это были самодельные таблички, самодельные
лозунги, и там многие лозунги носили политический характер. И против «Единой
России», и против Путина, и против Фрадкова.
- Да, оценки «Единой России», Путина и т. д. совершенно однозначные. То есть настроение уже есть, и роль активистов – в том, чтобы сказать соответствующие слова.
– Чем еще интересна в этой связи акция 29 января? Здесь впервые эти политические
настроения организаторы ПГС попытались выразить в оформленном политическом виде,
в виде декларации и политических выступлений. Причем выступлений иногда весьма
противоречивых: кто-то парламентскую республику требовал, кто-то республику
Советов и т. д.
– Мне все же представляется, что, если между левыми организациями все же
конфликты больше связаны с политическими амбициями, а сформулировать некие общие
политические требования – по принципу «наименьшего общего знаменателя» – можно
было бы уже сейчас, если бы не было этих амбиций, то включение либеральных организаций
приводит к более серьезным конфликтам относительно требований...
– Та политическая резолюция, которая была одобрена митингом 29 января, была
принята на основе консенсуса всех организаций. И я хочу сказать, что либералов
в нашем консультативном совещании нет. Я не отношу яблочников к либералам. А
собственно либералы, – Хакамада, те, кто специализируется на борьбе за свободу
Ходорковского, – там не участвуют. Там самые правые – это «Яблоко» и «Гражданский
союз». Это те демократы, которые в свое время поверили во всю эту демократическую
демагогию Ельцина, но при Путине в конце концов поняли, куда идет Россия.
– То есть те разногласия, которые есть, могут быть и здесь преодолены?
– Могут. Согласованный текст декларации содержит общие цели всех участников.
Нам нужно вместе пройти первый этап: во-первых, удовлетворить социальные требования;
во-вторых, изменить избирательное законодательство; в-третьих, видимо, необходимо
сформировать нормальную политическую коалицию. И здесь есть важная проблема:
нельзя нарастающий социальный протест уводить в песок чисто избирательных технологий,
избирательных дел. При этом политические требования на митинге, – отставка правительства,
роспуск Думы, недоверие президенту, – не обязательно особенно идеологически
и юридически выверять. То, что люди чувствуют, понимают и в соответствии с этим
требуют, – пусть это на лозунгах и на плакатах будет. А вот задача политических
активистов – найти общий язык и найти общие формулировки, которые могли бы быть
реализуемы на практике, – при поддержке масс, конечно. То есть от лозунгов агитации,
разрушения рейтинга Путина перейти к лозунгам действия, которые намечали бы
реальный путь к победе.
– Еще одна тема, которая возникает в связи с последними событиями, - это
поведение городских властей. Такое впечатление, что они не были заранее готовы
к такому развитию событий. Как бы Вы более подробно описали характер поведения
властей в этой ситуации?
– Действительно, можно сказать, власти были напуганы. Для них это было очень
неприятной неожиданностью. Похоже, они сами дали себя убедить так называемым
«экспертам», у которых сочеталась рыночная идеологии, – что можно все на рубли
перевести, – с верой во всесилие чиновничьих, бюрократических методов управления.
Плюс презрение к народу: мол, он у нас традиционно забитый и на улицы не выйдет.
Непонимание народной психологии, истории и сути самой системы льгот как меры
государственного признания заслуг. Городские власти были тоже заболтаны всем
этим, и сверху, конечно, было давление, – так что для них народный протест был
неожиданностью. Когда Матвиенко 13 января «затопали» блокадники в театре Музкомедии,
я думаю, для нее это был психологически некоторый шок. Видно было, когда она
выступала по телевизору, как она вся напряжена. Во время переговоров, когда,
под съемку всех телеканалов, она держала протокольную речь на пятнадцать минут,
было видно, что она с усилием, с застывшим лицом пытается произнести какие-то
официальные тексты, оправдывать эту реформу, держать, так сказать, политическое
лицо. В дальнейшем диалоге Матвиенко как бы уже соглашалась с нами: «я тоже
болею за народ, я понимаю ваши требования, а Косткиной [вице-губернатор по социально-трудовым
вопросам] и Ржаненкову вообще надо бы пересесть на вашу сторону, они как раз
те же самые требования передо мной ставят». То есть морально, я думаю, власти
осознают, что народ прав, а они неправы. Но, с другой стороны, это же власть;
это власть, зависимая от центра, которая испугалась массовых акций, этого соединения
молодежи (причем радикальной молодежи – от нацболов до троцкистов) и активистов
вообще со стихийным движением, чего раньше никогда не было. И губернатор поэтому
стал действовать по принципу – раньше было «разделяй и властвуй», а теперь –
«успокаивай, уговаривай – и запугивай». Успокаивают подачками и началом переговоров.
И запугивают – фальсифицированным изложением того трагического случая на Московском
проспекте, когда владелец иномарки задавил пенсионера; запугивали тем, что даже
организованные акции кончаются всякими эксцессами и конфликтами, мол, 29 января
якобы какие-то бабушки или дедушки зуб выбили корреспонденту 5-го канала [официозный
городской телеканал]. Естественно, запугивают активистов; примеры – дело члена
КЕД В. М. Соловейчика, дело нацболов, когда по совершенно высосанным из пальца
обвинениям людей задерживают и угрожают арестами до 15 суток.
– Похоже, что пока власть стремится направить основной удар именно на активистов.
– Да, сейчас они основной задачей ставят изоляцию активистов от тех, чьи интересы
они вышли защищать. Причем речь идет как об активистах хорошо известных структур,
вроде нашего Комитета, так и о тех, кто «проявился» только в эти дни. Вспомним
избиение Г. М. Толмачевой сотрудниками правоохранительных органов.
– Но, по крайней мере, 14–16 января довольно лояльное было отношение власти
к основной массе протестующих…
– Дело вот в чем. Когда начались эти стихийные митинги, какая была реакция
городской власти? Сначала они попытались непосредственно пенсионеров уговорить,
уболтать. Они пригласили 16 представителей от стихийного митинга у Смольного,
они пригласили делегацию этих пенсионеров в Смольный. Это было 15-го – тогда
часть людей осталась у Смольного, а остальные пошли на Невский, где развернулось
известное перекрытие. Их в Смольном долго мурыжили; потом вели переговоры, и
из этих 16 человек, – беспартийных, не очень, можно сказать, политически подкованных,
там ни одного политического активиста не было, – 14 человек сказали: нет, мы
не согласны на эту уступку – 230 рублей льготный проездной, мы требуем полной
отмены этого закона. И другие требования были высказаны в глаза губернатору,
в том числе освобождения политзаключенных – нацболов, которых на 5 лет осудили
за захват приемной Зурабова. То есть попытка уговорить пенсионеров провалилась.
Потом, после перекрытия, они вынуждены были пойти на переговоры с активистами,
включая представителей партий. Но, естественно, вбить клин между теми, кто непосредственно
был унижен, оскорблен и обокраден этими реформами, и теми из политических активистов,
кто встал на их защиту, – эту задачу власти, я думаю, и дальше будут решать
весьма активно. Но сейчас это у них не выходит. И отсюда их склонность переходить
от внешней лояльности и уступчивости к насильственным мерам. 17 января уже были
спровоцированы стычки на Суворовском проспекте, была избита Толмачева. В том
же ряду – задержания Соловейчика, Леонова, нацболов.
Прав был лидер местных яблочников Максим Резник: когда на встрече с губернатором
была поднята тема «провокаторов и организаторов», он сказал в лицо Матвиенко,
что главным организатором является власть. И дальнейшие ее неуклюжие «медвежьи»
действия будут все больше вызывать раздражение народа. А поскольку та часть,
которая вышла на улицы, хоть чего-то добилась, – (в обычной-то жизни в прежние
годы попробуйте добиться таких уступок, каких сейчас добились), – я думаю, что
тот, кто вкус к борьбе приобрел, добился пусть небольшого, но результата, уже
не успокоится на этих уступках и будет продолжать борьбу.
Тут встает вопрос о компромиссе. Иногда компромисс бывает хуже поражения, потому
что он позволяет манипулировать сознанием и обманывать массы более успешно.
Но сейчас ситуация достаточно ясна – власть однозначно отступила назад.
– У нас сейчас отмечается столетие революции 1905 года, и часто проводят
параллели между 2005 и 1905 годом. Что бы Вы могли сказать на эту тему?
– Сейчас появилось много желающих возглавить эту волну народного недовольства
и реализовать свои цели оранжевой или лимонной революции. Я думаю, что события
января 2005 года не выходят пока за рамки народных волнений, можно говорить
даже о бунте; некоторые пишут о «революции одуванчиков», но пока это, конечно,
не революция. Тем не менее, пресса пишет, аналитики предсказывают. Я уже говорил,
что настоящая народная революция может быть только красной, не потому, что там
коммунисты участвуют, а просто по характеру действий и требований.
Что касается сравнения с 1905 годом, то, конечно, какие-то внешние аналогии
можно отметить: стихийное, неожиданное начало; тема взаимоотношений верховного
правителя (тогда царя, сейчас президента) и массы, кризис «веры в царя»; тема
«заговора олигархов»; тема провокационных действий полиции. Но мне кажется,
что любая революция, любое историческое событие носит уникальный характер. Мы
не должны увлекаться исключительно аналогиями, – кстати, я могу высказать упрек
многим нашим ортодоксам, и сталинистам, и троцкистам, которые начинают из прошлого
вытаскивать какие-то лозунги, может быть, даже в прошлом и правильные, но сейчас
фактически вредящие этому начавшемуся движению. Например, требование не идти
ни на какие контакты с буржуазными демократами под предлогом ортодоксально-догматического
«классового подхода». Всякое историческое сравнение хромает, нужно исходить
из реального анализа реальной ситуации и по этой реальной ситуации вырабатывать
дальнейшие действия и решения.
– И какими Вам представляются эти ближайшие задачи с Вашей точки зрения?
– Первая задача: поскольку правительство этими реформами залезло в карман почти
всем, и не только залезло в карман, но и лишило льгот как выражения признания,
уважения общества, лишило многих социальных гарантий, – нужно сплотить все слои
народа, и сплотить прежде всего тех, кто будет выступать против реформы ЖКХ,
против приватизации здравоохранения, образования, против нового Жилищного кодекса,
против приватизации общественного транспорта. Сплотить и организовать, на единые
действия против нового этапа реформ. Мы же понимаем, что Путин проводит новый,
важнейший после приватизации основных базовых отраслей, этап либерально-рыночных
реформ. Нужно поднять людей против этого.
Второе – нужно наладить солидарность между различными слоями. Пенсионеры и
ветераны вышли на улицы – давайте вспомним, что это люди, которые строили нашу
страну, отстояли ее в битве с фашизмом, что это год 60-летия Победы, что это
наши дедушки и бабушки, в конце концов, и из чувства уважения и любви к ним
мы обязаны защитить их интересы! Они не удовлетворяются подачками власти?– нужно
требовать отмены закона № 122. Всем вместе требовать, тем более – он всех касается.
Дальше – координация в общероссийском масштабе. Это очень важная тема, поскольку,
действительно, выступления охватили более 60 регионов по сводкам; значит, нужно,
чтобы эти выступления тоже были организованы в общероссийском масштабе. Ну и
политические лозунги должны быть выдвинуты основными политическими силами и
поддержаны массами, они должны быть реальными и представлять то давление на
власть, без которого, как Вы понимаете, никакие дальнейшие требования не будут
реализованы. Кстати, если вспоминать 1905 год, то, как раз удачные экономические
стачки и самоорганизация трудящихся, – когда стали возникать профсоюзы, Союз
Союзов, а затем и Советы, – и позволили революцию довести до всероссийской политической
стачки в октябре 1905 года, когда царь испугался и издал «Манифест», дал политические
свободы. Нам надо попытаться дойти до такого уровня, до уровня октября 1905
года. А что будет дальше – поживем, увидим..
– И насколько едиными должны быть программные политические требования у
этой общеоппозиционной коалиции?
– Я не хотел бы торопиться. Я не хотел бы, чтобы с какого-то политического
фланга навязывались инициативы. Мне нравится, что у нас на консультативном совещании
возникает такая же атмосфера, как в Комитете единых действий. Все высказывают
свою точку зрения, все друг друга иногда критикуют, но при этом не ссорятся
и не принимают амбициозных поз. И мы коллективно вырабатываем решение; пока,
по крайней мере, это удается. Так вот, я хотел бы, чтобы так же мы выработали
и план политических действий на будущее. Очевидно уже сейчас, что большинство
тех, кто входит в эту коалицию, поддерживают лозунг парламентской республики.
Согласен, что с этим ближайшим политическим требованием (а под него, естественно,
должен подверстываться комплекс мер по изменению существующего законодательства)
не все просто. Мы знаем, какую роль играют деньги в любой парламентской республике.
Но в принципе, в идеале – при такой форме правления народ может контролировать
своих депутатов, депутаты контролируют и определяют политику правительства,
а правительство ответственно за те обещания, которые они дали избирателям. На
мой взгляд, эта политическая модель, естественно, будет лучше не только работать,
но и восприниматься населением, чем нынешняя суперпрезидентская республика..
– Но о социально-экономической базе государственного строя все равно нельзя
забывать. Вообще, может быть разная парламентская республика. Может быть такая,
которую может сделать сам Путин, то есть имитационная парламентская демократия
с Путиным, пересевшим из президентского кресла в премьерское. Может быть олигархический
вариант, когда парламентская республика – это просто средство для того, чтобы
разруливать взаимоотношения между группировками крупной буржуазии...
– Но я хочу обратить внимание, что все наши либералы – за президентскую республику
и лично за господина-товарища Путина, хоть он и подполковник КГБ. То есть тут
уже политический водораздел проведен...
– Вы имеете в виду правых либералов, типа Чубайса?
– Да, правых либералов. И тех, кто на Гражданском форуме никак не мог определить
формулу своих взаимоотношений с властью.
Второй момент: естественно, что те депутаты, те партии, те коалиции, которые
возникнут, должны взять обязательства именно по выполнению этих социальных требований.
И должны быть механизмы политической ответственности: если эти требования не
выполняются – долой таких политиков, долой таких депутатов!.
– Может быть, так: требования будут сформулированы, исходя из того, что
есть некоторые непосредственные социальные требования и интересы народа, прежде
всего – необходимые для элементарного выживания, и, исходя из этого – должно
быть определено, какие нужны механизмы для их реализации?
– Абсолютно верно. И только в таком случае эти все требования, эти движения,
эти партии будут восприняты народом. А в противном случае люди скажут: «а, они
для того все это организовали и заварили эту кашу, чтобы снова попасть в Государственную
Думу».
– И как раз те новые организационные формы, которые сейчас развиваются в
этом движении, на Ваш взгляд, смогут внести существенный конструктивный вклад,
– более конструктивный, чем старые, – в решение именно этой задачи: формулировки
фактически уже нового социального проекта, а не просто совокупности отдельных
социальных и политических требований?
– Да. Я возвращаюсь к началу нашей беседы: мне очень хотелось бы, чтобы Комитет
единых действий, который существует в Петербурге-Ленинграде, перестал быть уникальным.
Хотя есть в других регионах штабы протестных действий, но они, в общем-то, на
партийной основе прежде всего возникают. Я хотел бы, чтобы наш опыт получил
распространение, чтобы по всей России возникли те центры социального, политического,
гражданского взаимодействия, сопротивления и сплочения, которые мы сумели сделать
здесь. И я знаю, что такие структуры возникли в ходе январских событий..
Если бы кто-то готов помочь нам в организации встречи с теми, кто заинтересуется
нашим опытом, мы готовы были бы готовить такую встречу.
– Спасибо за беседу.
http://www.ikd.ru/node/2135