Движение против закона 122, вспыхнувшее в январе и мгновенно охватившее всю страну, породило весьма примечательные дискуссии о том, какова его классовая природа и, соответственно, что должны (и должны ли) делать марксисты в сложившейся ситуации. Странным образом эти дискуссии очень напоминают продолжающиеся споры вокруг "цветных революций": в обоих случаях имели место спонтанные, в значительной мере непредсказуемые, социальные катаклизмы с более или менее явным антикапиталистическим подтекстом; при этом классовая сущность развернувшихся движений отнюдь не кажется столь очевидной.
Любители вульгарно-"марксистских" схем, не утруждающие себя какими бы то нибыло изысканиями, кроме изыскания цитат, рассуждают примерно следующим образом: промышленный пролетариат не выступает в авангарде протестов, "пролетарские", т.е. коммунистические, требования не звучат, ergo движение непролетарское, а значит - реакционное. Отсюда следует, что участие в нем марксистов по меньшей мере бесперспективно, а по "большей" означает переход на сторону классового врага, растворение марксистской программы в "реформистском болоте" и т.д. и т.п.
В случае с "ситцевой революцией" в России такая логика - на первый, но лишь на первый, взгляд - может показаться убедительной. Действительно, как могут пенсионеры, быть выразителями классовых, пролетарских, интересов и революционных идей? Лозунг "Верните льготы!", поднявший на ноги сотни тысяч человек - это отчаянный призыв к буржуазному государству стать "социальным", и ничего более. На этом лозунге легко спекулировать - чем и занимаются всякого рода державники и мракобесы - и очень сложно превратить этот вопль отчаяния во что-то более позитивное. Отсюда делается вывод об утробной реакционности экс-льготников, заинтересованных, якобы, лишь в "сильном", патерналистском, государстве, способном выполнять свои "социальные обязательства".
Аналогичным образом, т.е. топорно и догматично, оценивают узкие "пролетаристы" и другие социальные группы, вступившие или вступающие в борьбу против неолиберальных реформ, прежде всего - студенчество и учителей. Причем первые "традиционно" рассматриваются как мелкобуржуазный слой, поставляющий кадры управленцев и интеллектуальной обслуги правящего класса; вторые - также по старинке - причисляются к "интеллигенции" со всеми вытекающими отсюда выводами о "мягкотелости", неустойчивости и т.д. и т.п. Таким образом, какой бы размах ни приобретало сопротивление "бюджетников", в какие бы радикальные формы оно ни выливалось, к пролетарской классовой борьбе, а значит и к задачам революционных марксистов, оно не имеет никакого касательства. "Ничего не происходит" - таким, в итоге, оказывается ответ начетников на вызовы момента.
Действительно, зимнее движение против монетизации льгот, продолжающиеся выступления учителей, врачей, преподавателей, студентов и пр. можно, в известном смысле, определить как реакционные. Это непосредственная и предсказуемая реакция масс на очередную неолиберальную атаку властей, нацеленную против всей "социальной сферы": льгот, госгарантий, пенсионного обеспечения, бесплатного образования, медицины, культуры и т.д. Совершенно очевидно, что в отсутствие массовых профессиональных объединений, не говоря уже о рабочей партии, господствующим настроением становится стихийный реформизм, основанный на простом стремлении вернуть утраченное. Да и странно было бы рассчитывать, что антикапиталистическое движение появится сразу во всеоружии марксистской мудрости, как Афина из головы Зевса.
Вопрос состоит не в том, обладают или нет протестующие социальные группы классовым пролетарским сознанием или "бессознательным". Сегодня им не "обладает" никто, включая индустриальных рабочих. Вопрос в другом: какие социальные страты способны подняться до осознания классовых интересов, т.е. стать революционным классом? Чтобы понять это, необходимо определить, что представляет собой пролетариат, какие группы входят в его состав, какие обстоятельства способствуют или препятствуют вызреванию классового самосознания.
Одна из наиболее фундаментальных проблем, вокруг которой десятилетиями не утихают острейшие теоретические дискуссии, состоит в том, является ли класс реально существующей общностью или же он - лишь теоретический конструкт, более или менее пригодный в социально-историческом анализе. Согласно Марксу, класс в себе (an sich) существует объективно, вне зависимости от того, сознают или нет принадлежащие к нему люди свою классовую "идентичность". Наличие классового самосознания делает класс an sich классом fur sich (для себя), превращая его в активную политическую силу.
Объясняя этот тезис Маркса, Иммануил Валлерстайн пишет: "Классы на деле являются совершенно отличными от народов конструкциями… Классы - это "объективные", т.е. аналитические категории; утверждения, касающиеся противоречий внутри той или иной политической системы, а не описания социальных сообществ. Вопрос здесь заключается в том, можно ли и при каких условиях создать сообщество класса". Далее Валлерстайн отмечает, что классы fur sich были всегда крайне "летучей" субстанцией. В периоды относительной стабильности индивиды, как правило, ощущают себя членами иных, более узких, чем класс, социальных групп - этнических, культурных, религиозных, профессиональных и т.д. и т.п. Только в кризисные периоды, когда социальная поляризация переживается людьми особенно остро, может сложиться классовая общность, класс fur sich, существующий не иначе как в процессе столкновения с классом-антагонистом.
Но неверно было бы полагать, что наличие острого классового конфликта само по себе автоматически ведет к осознанию пролетариатом своего положения в обществе и, соответственно, к принятию им социалистической альтернативы. Скорее, ухудшение жизни масс, возрастание напряженности между низами и элитой, создают возможность, предпосылки для такого "прорыва". Иными словами, кризис увеличивает шансы коммунистических идей быть востребованными, создает у людей потребность в самоорганизации. Развитие профсоюзного движения и строительство рабочей партии - это и есть показатель становления классового сообщества, класса fur sich.
Таково "правильное", в некотором смысле идеальное, развитие событий. На практике, однако, все намного сложнее и противоречивее, что особенно ясно на примере событий в России, Киргизии или узбекском Андижане. Процессы, происходящие здесь, носят стихийный характер, развиваются быстро и протекают именно как "народные", что отражает слабость или отсутствие политических сил, способных придать движению классовый, пролетарский характер. Отсюда - вся сумма недостатков, пороков и иллюзий, свойственных этим социальным движениям: радикальный (по форме выражения) реформизм, наивность политического сознания, отсутствие позитивной программы; незащищенность от манипуляции со стороны буржуазных партий; скоротечность смены подъема и спада массовой активности. Но значит ли это, что рост социальной нестабильности в России в 2004-2005 гг. бесперспективен? Способно ли "народное" движение против неолиберальных реформ перерасти в пролетарское антикапиталистическое движение?
Острие реформ, проводимых путинским режимом, направлено сегодня главным образом против работников, занятых в бюджетной сфере: учителей, врачей и т.д.; потребителей бесплатных "услуг": студентов, школьников, учащихся профтехучилищ и пр., а также против тех категорий населения, которые нуждаются в социальной защите: пенсионеров, инвалидов, сельских жителей… При этом в наиболее безвыходном положении оказались нетрудоспособные группы населения, всплеск протестной активности которых оказался в центре внимания СМИ и, вероятно, несколько притормозил ход правительственных реформ.
Но верно ли рассматривать "ситцевую революцию" как изолированное, самодостаточное явление? Именно таков был взгляд официальных медиа, постоянно твердивших о "протестах пенсионеров против монетизации". На деле, однако, все обстоит совсем иначе, о чем свидетельствуют многочисленные факты. Данные, обнародованные в начале этого года Федеральной Службой Государственной Статистики, свидетельствуют о том, что "количество забастовок в октябре 2004 г. было в 80 раз больше, чем за весь прошлый год. Более 90 % из них пришлось на систему общего образования". Конечно, следует учитывать, что столь мощный всплеск забастовочной активности был связан с всероссийской "предупредительной" стачкой, инициированной официозными профсоюзами. Это, однако, не умаляет, а, скорее, подчеркивает значение факта. Октябрьская забастовка и правда была "предупредительной", только "предупреждали" не власть, а подлинный взрыв народного недовольства, который не окончился бы жалким пшиком, как заведомо провальная акция фээнпээровских профкомычей.
Проиллюстрируем это на примере Ярославля. Октябрьская стачка педагогов здесь была сорвана официальными профсоюзами, несмотря на готовность трудовых коллективов поддержать ее. Однако движение пенсионеров приобрело неожиданно острый характер: перекрытие улиц началось здесь еще в декабре, попытка "штурма" администрации произошла в конце октября. Движение стремительно нарастало вплоть до 12 февраля, когда на митинг против жилищной реформы собралось несколько тысяч человек. Спад активности произошел после того, как областные власти сделали ряд уступок протестующим. Затишье, однако, не было долгим. Бурные протесты пенсионеров существенно изменили социальную атмосферу в городе. В конце марта учителя нескольких ярославских школ самостоятельно, при противодействии профбоссов, развернули кампанию за повышение зарплаты. Несмотря на то, что лишь ничтожный процент из 19-титысячной армии ярославских учителей принял участие в митингах, можно уверенно говорить о том, что все без исключения школы города и района (мы не обладаем данными по области в целом) были охвачены протестными настроениями, вплоть до намерения организовать "дикую" забастовку в день приема государственного экзамена. Чтобы сбить напряжение, фээнпээровские бюрократы и власть договорились о 10-процентном повышении зарплаты учителям, начиная с июля месяца. Несмотря на явную неудовлетворенность и возмущение губернаторскими подачками, с началом дачного сезона движение учителей пошло на спад. Только летнее солнышко и конец учебного года спасли ярославских профбонз от окончательного фиаско. Посмотрим, надолго ли... Меньшие по размаху акции протеста весной 2005 г. проводили рабочие, сельчане и студенты ярославских вузов.
Таким образом, ясно, что принятие 122-го закона и сопряженные с ним реформы образования, медицины и пр. вызвали цепь протестных движений, взаимосвязь между которыми не подлежит сомнению. Одностороннее, мнимо-сочувственное, "освещение" этих событий, как волнений "несчастных, отставших от жизни стариков - лишь один из приемов информационной войны, развернутой буржуазными медиа против трудящихся.
Тезис о непролетарском характере зимне-весенних выступлений можно защитить, лишь объявив "непролетариями" всех работников бюджетной сферы. И действительно, подобные оценки звучат со стороны некоторых "левых". Вот пример такого рода высказываний, появившийся на форуме одного из леворадикальных сайтов: "Интеллигенция, как наемные работники умственного труда, явление свойственное только капитализму. При феодализме все эти функции выполняли представители правящего, господствующего класса, так как только они могли получить должное образование. Интеллигенция возникла только в период капитализма, существует при нем, и с капитализмом уйдет в прошлое… Это касается всех работников умственного труда". А вот другое мнение, прозвучавшее из уст министра образования г-на Фурсенко: в конце прошлого года, комментируя приведенную выше статистику учительских забастовок, господин министр изволил "испытать сожаление" в связи с тем, что "учителя оказались наиболее передовым отрядом российского пролетариата". Кто прав, министр, изъясняющийся марксистскими терминами или "марксист", объявляющий учителей частью правящей элиты? Нам кажется, что классовое чутье г-на Фурсенко оказалось намного острее. Действительно, отнесение учителей к "интеллигенции", как и правомерность использования самого этого слова, вызывает большие сомнения. Классическое определение интеллигенции, данное в начале ХХ века Ивановым-Разумником, гласит: "Интеллигенция есть этически - антимещанская, социологически - внесословная, внеклассовая, преемственная группа, характеризуемая творчеством новых форм и идеалов и активным проведением их в жизнь в направлении к физическому и умственному, общественному и индивидуальному освобождению личности". Конечно, определение это идеалистическое, но в том то и суть, что дать строго научное определение интеллигенции невозможно, это целиком и полностью идеологическое понятие, говорящее о специфическом типе мировоззрения, а не о социальном положении индивида. Совершенно очевидно, что относить современных учителей, врачей и т.п. к интеллигенции нелепо, но может быть подойдет иное понятие - интеллектуал? Это, вполне приемлемое на первый взгляд, определение, однако, ни на шаг не приближает нас к пониманию места "бюджетника" в классовой структуре общества. "Умственным трудом" заняты и топ-менеджер с миллионным доходом, и учитель, получающий 92 копейки за урок, но было бы странно относить их к одной и той же социальной страте. Между тем, и тот, и другой формально принадлежат к "наемным работникам умственного труда", т.е. интеллектуалам. Чтобы прояснить это противоречие, снова обратимся к И. Валлерстайну, его анализу феномена "новых средних классов" или "административной буржуазии": "Как мы должны концептуализировать эти новые средние классы - буржуазию на зарплате? Ясно, что они буржуазны в отношении их стиля жизни и потребления или… в отношении того, что они также присваивают прибавочную стоимость. Однако в отношении капитала или прав собственности они не являются буржуа… Они живут благодаря преимуществам, достигнутым в настоящем, а не за счет привилегий, унаследованных от прошлого". Не являясь собственником средств производства, "буржуа-на-зарплате" владеет так называемым "человеческим капиталом", т.е. особого рода знаниями и навыками, необходимыми для того, чтобы стать "профессионалами, специалистами в технической сфере и администраторами частных и общественных предприятий, которые являются функциональными кирпичиками нашей экономической системы". Но не является ли в таком случае педагог чем-то вроде "мелкого буржуа на пролетарской зарплате", не является ли различие между умственным и физическим характером труда своего рода водоразделом между классами? Валлерстайн также задается этим вопросом, формулируя его следующим образом: "Создают ли на самом деле системы образования во всем мире этот человеческий капитал, то есть обучают ли они людей сложным специфическим умениям, которые в экономическом отношении заслуживают большего вознаграждения, чем другие?". Ответ - по Валлерстайну - заключается в том, что отвечать этой функции, да и то лишь частично, могут лишь самые высшие уровни образовательной системы. Большая же ее часть занимается социализацией и фильтровкой, т.е. распределением индивидов по уровням и ячейкам буржуазного общества. "Поэтому, - утверждает Валлерстайн, - не должно вызывать удивление, что ключевым аспектом политической борьбы оказываются правила самой "образовательной игры" в самом широком смысле этого слова".
Сказанное выше замечательно проясняет многие вещи, относящиеся к набирающей обороты в нашей стране реформе образования. В частности, становится понятным значение кажущегося на первый взгляд абсурдным положения, согласно которому основным критерием категоризации российских ВУЗов объявлена зарплата выпускников. Привилегированное финансирование из государственного бюджета получат как раз те учебные заведения, которые готовят кадры "буржуазии на зарплате". И, напротив, медицинские, педагогические, сельскохозяйственные и прочие ВУЗы, окажутся на голодном пайке в полном соответствии с тем социальным положением, на которое вправе рассчитывать их выпускники - "пролетарии с высшим образованием". Чтобы система образования стала эффективным классовым фильтром, необходимо сначала произвести отсев "пролетарских" ВУЗов, периферийных школ и т.п. от элитных, создавая, по сути, две "лестницы", ведущие на разные этажи иерархии. То же самое происходит в настоящее время со здравоохранением и культурой, хотя значимость этих сфер для буржуазии намного ниже.
Каково же внутреннее содержание борьбы работников бюджетной сферы? Можно ли назвать ее классовой и пролетарской? Разберем это на примере учительства. Основная функция школы, как уже было сказано, состоит в первичной обработке подрастающего поколения в соответствии с госзаказом ("управление социализацией молодежи"). Государство, выступающее в роли работодателя, как всякий работодатель, стремится получить от своих работников как можно больше за меньшие деньги. Эксплуатация осуществляется здесь административными способами, например, в виде урезания бюджетных расходов. Учебные заведения сегодня представляют собой что-то вроде нерентабельных предприятий в обрабатывающей промышленности, собственник которых - государство - стремится если не получить прибыль, то, во всяком случае, минимизировать издержки. Учитель, как и всякий другой рабочий, производит прибавочную стоимость, и то, что стоимость услуг учителя оплачивается через налоги, ничуть не меняет дела. Однако есть у учительской профессии и свои специфические черты, отличающие ее, к примеру, от труда медика. Учитель не только, и, может быть, не столько сообщает учащимся необходимую информацию, он, кроме того, вовлечен в "воспитательный процесс", который, кроме прямой политической обработки, включает в себя более сложные и глубокие дисциплинарные механизмы. Этим объясняется известная двойственность профессионального самосознания педагога. С одной стороны, объективно, он - низкооплачиваемый пролетарий, с другой - государственный служащий, чиновник или квази-чиновник, поставленный управлять детьми и ощущающий на себе давление массивной бюрократической пирамиды. Отсюда - большинство негативных особенностей учительских выступлений: мещанский консерватизм, боязнь политических требований, практика слезных челобитных; доверие к профбоссам ФНПР и бюрократическим посулам.
Впрочем, все, сказанное выше о двойственности педагогического сознания, в гораздо большей мере относится к вузовским преподавателям, точнее, низшему их слою. Если борьба учителей или врачей это, в сущности, классовая борьба, то профессорско-преподавательская фронда означает протест "духовной элиты" против пролетаризации, которую несет ей реформа высшей школы. Недавно отмененное положение закона об образовании гарантировало минимум зарплаты профессорско-преподавательского состава в размере не менее 2-х средних окладов рабочего в промышленности. Отмена этой привилегии и резкое сокращение госфинансирования ведут, по сути, к уравнению преподавателей непрестижных ВУЗов с обыкновенными учителями, что, конечно, не может не ужасать академическую общественность, которая, в отличие от школьных педагогов, всегда мнила себя "мозгом нации".
Наконец, необходимо сказать несколько слов о студенчестве. С точки зрения вульгарного "рабочизма" студенты - непролетарская, а в известной мере и антипролетарская, группа. Целью индивида, получающего высшее образование, объявляется приобретение "капитала", необходимого для того, чтобы занять место в рядах "среднего класса". Выше, однако, уже было сказано о том, что система образования в целом отнюдь не может рассматриваться как кузница кадров буржуазии. Напротив, это фильтр, лотерея, где лишь немногим выпадает искомый приз. Вот почему субъективные цели индивида или его семьи, надежды реализовать шанс "вертикальной мобильности" постоянно вступают в противоречие с практикой, что и создает предпосылки для восприятия радикальных идей.
Характеризуя "студенческий этап" русского революционного движения, великий отечественный историк-марксист М.Н. Покровский сделал ряд проницательных выводов относительно психологии студенчества, которые не устарели и в наши дни. Не будучи пролетарием в классовом смысле слова, студент-"разночинец" является беднейшим пролетарием по своему образу жизни. Особенно это касается иногородних студентов, обитателей общежитий, чьи бытовые условия отнюдь не способствуют развитию собственнических инстинктов. Но, будучи "пролетарием стиля жизни", студент, однако, не связан с материальным производством. Труд студента носит, как правило, индивидуальный, случайный и редко производительный характер. Отсюда - по Покровскому - проистекали многие особенности народнического социализма с характерными для него "приматом распределения над производством", идеализацией общинности, противопоставлением социального и политического. У современных анархистов, новых левых, антиглобалистов, нацболов и т.п. сходные черты проявляются даже ярче, чем у стародавних народников.
Вместе с тем, указанная межклассовость студенчества вовсе не говорит о его надклассовости. В вышедшей недавно брошюре, посвященной текущей реформе образования, мы писали: "На первый - самый поверхностный - взгляд молодежь кажется монолитом (все, кому от 14 до 25 лет). Но любому школьнику или студенту ясно - это не так. Парень с рабочей окраины отличается от молодого мажора, студентка из глубинки говорит, одевается, думает совсем иначе, чем богатая столичная барышня. Молодежь не так прочно, как взрослые, встроена в классовую структуру, но социальная неоднородность, расслоение, в молодежной среде - факт, который нельзя оспорить". Таким образом, предпосылками молодежного и, в частности, студенческого радикализма могут стать, с одной стороны, вполне определенная дифференциация по классовому признаку, а с другой - "недосоциализованность" молодежи, неустойчивость, пограничность ее социального статуса, что создает уникальные возможности для мировоззренческого выбора.
Все, сказанное нами в настоящей статье может быть истолковано как попытка восполнить отсутствие массового движения промышленных рабочих неким его суррогатом; объявить работников бюджетной сферы и пограничные группы вроде пенсионеров или студенчества авангардом антикапиталистического движения. Мы, естественно, далеки от таких намерений. Только промышленный пролетариат как наиболее многочисленный и занимающий стратегически важное место в общественном производстве, способен сыграть роль могильщика буржуазной системы. Из этого, однако, отнюдь не следует, что промышленным рабочим присущ какой-то мистический "классовый инстинкт", позволяющий им играть роль демиурга социального движения.
Социальный подъем, обозначающийся в России, и затронувший пролетарские и пролетаризирующиеся группы бюджетников, особенно в системе образования, должен быть понят как в основе классовое движение, облеченное пока в форму "народного недовольства". Задачи марксистской организации состоят в том, чтобы, проявляя максимальную активность внутри этого движения, выдвигать радикальные социалистические требования, способствовать образованию устойчивых координационных структур, без которых невозможен переход от спорадических протестов к систематическому сопротивлению.
И. Овсянников (Соц.сопротивление-Ярославль)