Балканский транзит. Репортажи из косовского рейда
I.
Поезд Москва-София трясся и скулил в ночь, как подыхающая собака. В купе напротив
нас с Атанасовым сидело трое таких же транзитников. Высокий парень со смуглым
гуцульским лицом и большими ладонями заробитчанина нарезал курицу ножом с эмблемой
Канадской конной полиции. А его сосед, крепкий старик, доставал из «тормозка»
бутыль с водкой – для нас с парнем, – и таблетки для своего маленького внука,
переодевая его ко сну со сноровкой заправской мамаши.
Дед по имени Николай и вправду был для четырехлетнего Володи матерью и отцом.
Четыре года назад, почти сразу после рождения мальчика, его родители нелегально
выехали на заработки в испанскую провинцию Малага – убирать оливки, апельсины
и виноград для знаменитых ликерных вин «лагрима». А их новорожденный сын остался
дома – в Черновцах, на руках бывшего армейского капитана, чья жизнь строевым
шагом прошла сквозь череду сибирских гарнизонов.
– Знает отца и мать только по телефону, – говорил нам Николай, покачивая благообразной
головой святого со старой карпатской иконы. – Я своей дочери нашел в городе
работу, но мужу ее негде было устроиться. Так и уехали вместе, чтобы не разрушать
семью, а легализовались только в прошлом году. Мы к ним теперь собираемся в
гости ехать, да все не получается – Вова у нас болеет, я вот его сейчас в Киев
к аллергологам возил.
– Сам я козака выростил, – с гордостью рассказывал Николай, и гладил внука
по голове, – а тот лепетал нам, «вуйкам», про большую игрушечную машину с витрины
столичного магазина, которую обязательно купит ему мама. В этот момент он очень
походил на подростка с плаката против трудовой миграции, которым заклеены сейчас
западноукраинские вокзалы и поезда.
– О маме он знает то, что она деньги ему, как волшебница, шлет. За эти годы
двадцать шесть тысяч евро нам переслали, и я им своими руками дом на эти деньги
построил. И кому он нужен? Останутся они в Испании, а внук, вот, говорит, что
не хочет с родителями жить. Хочет – только со мной, «дидыком» – глухо, будто
для себя, говорит старик, и маленький Володя согласно повторял нам эти, по-видимому,
очень знакомые для него слова. А «дидык» отклонил чарку водки, которую предложил
ему смуглый парень, – тоже Николай, возвращавшийся с заработков домой, в маленькое
село на Днестре. И было видно: горечь на душе этого сильного, бодрящегося человека
со старой армейской закалкой, была крепче самого ядреного самогона.
Мы молчали, а поезд мерно пересчитывает ребра железнодорожной колеи, унося
нас по великой оси тысячекилометровой трассы между Балканами и московским мегаполисом,
по которой годами кочуют украинские заробитчане.
– Я на Манхеттене работал, – говорит о себе младший Коля. Занимались ремонтом
квартир, строили, клали плитку и полы, красили, штукатурили, – все делали, за
что платили.
– На Манхеттене? – недоверчиво переспросил его я. – How old are you?
– I am twenty six years, – простодушно ответил мне Коля, не обратив внимания
на этот маленький тест. – Заработал денег, думал – вернусь, и буду жить как
король. А тут все дороже, чем в Штатах, даже бухло. И работы нормальной как
не было, так и нет. Там мы получали по двадцать шесть долларов в день, а один
раз заказчик нам девять долларов не доплатил – так мы ему плитку за это побили.
Манхеттенский Николай даже улыбнулся – то ли вспоминая о том, как звенел кафель,
разбитый только что выложившими его людьми, то ли представив себе физиономии
жадных заказчиков, обозревающих последствия этого саботажа. А потом стал мечтательно
описывать, какая крупная рыба ловилась раньше у них на Днестре, где он рыбачил
еще мальчишкой, тихо выгребая в маленькой лодке на широкий речной плес.
Этот рассказ прервал писк телефонного зуммера, едва слышный в грохоте поезда,
и дед Коля из Черновцов, чертыхаясь, полез в свои баулы, выудив оттуда старый
мобильник.
– Мама тебе звонит!, – повернулся он к маленькому Володе, протягивая ему телефон.
Тонкая незримая ниточка связала душное купе громыхающего в украинской ночи поезда
с вечером в далекой Малаге, настоянном на ветрах близких африканских пустынь.
Было слышно, как в телефоне что-то говорит женский голос, а мальчик молча слушал
его со странным, неловким видом, и вдруг передал аппарат деду.
– Не хочу говорить, – сказал всем этот маленький человек, который, конечно,
еще не может понимать, какие силы сделали его сиротой при живых родителей, и,
скорее всего, даже не умеет обижаться на свою мать. А просто стесняется потока
нежных слов от чужой женщины, которая должна скоро купить ему новую машину.
За окнами уже горел огнями вокзал Тернополя. Атанасов с манхеттенским Колей
купили на нем хорошей колбасы с плохой водкой, а я вспомнил куплет из альбома
гастарбайтерских песен, недавно изданных в этом городе.
Виростає твій син і питає про маму
На печальних казках чужини вирастає твій син
В телефонних дзвінках та скупих телеграмах:
«Повертайтеся, мамо! Не можу я жити один».
Оказывается, в жизни бывает гораздо хуже – когда никто даже не просит тебя
вернуться. Вполне достаточно твоих денег, и нужно винить себя не за то, что
обстоятельства вынудили тебя сбежать из-под мачехиного подола этой страны, –
а за то время, когда мы смиренно отдали ее судьбу в чужие, загребущие руки.
Дед Коля уложил внука спать, а у остальных в купе не было настроения допивать
паленую водку, и разговор привычно зашел о дикой инфляции и ценах на мясо, об
очередных, киевских выборах и вновь обманувших народ политиканах, на которых,
по мнению «дидыка», стоило поскорее скинуть «бомбочки».
– Все равно, козаки, я мыслю, должен быть предел, за которым нельзя будет это
терпеть, – сосредоточенно говорил старый буковинец. Если бы лицо этого человека
видели те, кто, заставил его быть отцом и матерью для своего внука, они вполне
могли бы прочитать в нем будущее своих собственных детей, летящих сейчас на
испанские курорты и в американские вузы для элитного молодняка.
Смуглый манхеттенский Коля просто молчал, но мы уже знали, что он научился
бить плитку во вред кинувшим его боссам.
А поезд приближался к румынской границе, апрель неслышно переходил в май, в
Днестре плескалась не выловленная рыба, а в детском сне Володи гудела игрушечная
машина с витрины киевского магазина. И на этот, лунный, дорожный ритм лучше
всего ложились строки гастарбайтерского хита
Мама в Італії, тато – ще далі.
А в Україні пробились конвалії.
Скоро з вікнами мамино свято
Я вже навчився читати й писати
Я вже дорослий, каже бабуся,
Я навіть ночі тепер не боюся.
Мамо – в Італію, тато – у найми
Вже відцвіли чорнобривці і мальви
Грюкає в домі китайська дорога,
Сам по собі, і собі допомога.
Андрей Манчук
http://www.communist.ru/root/archive/routine/zvonok.iz.malagi