Пятнадцать дней в тюрьме при военной диктатуре Мушаррафа
За
30-летнюю историю моей политической деятельности это был наихудший тюремный
опыт. Я был освобожден спустя 15 дней после задержания, когда мой ордер на арест
был аннулирован властями провинции Пенджаб 19 июня 2007 года. Это случилось
не из-за милосердия властей, но, по причине массовой национальной и интернациональной
кампании солидарности, в ходе которой сотни протестных писем были направлены
в адрес администрации президента Мушаррафа и региональной администрации провинции
Пенджаб. Наиболее важно, что 20 июня был оглашен протест Верховного Суда Пакистана
против моего задержания и бывший президент Ассоциации юристов Верховного Суда,
известный адвокат Абид Хасан Минто согласился вести мое дело. Г-н Минто является
также лидером Национальной Рабочей партии Пакистана и сопредседателем Левого
альянса пяти политических партий, в состав которого входит и Партия Труда Пакистана.
Я был арестован полицией у себя дома 4-го июня в 4 часа утра и доставлен в
полицейский участок. На мои настойчивые вопросы предъявить официальный ордер
на арест, офицер полиции не дал прямого ответа, уверяя, что это задержание для
«выяснения обстоятельств», и я скоро буду освобожден, максимум через три дня.
Эта ложь, как выяснилось, повторена почти шестистам политическим узникам, взятым
в своих домах в то же время и таким же самым способом.
Наши адвокаты, включая Председателя региональной ассоциации юристов Сайеда
Мохаммеда Шаха, в то же утро обратились в суд города Лахора с петицией о моем
освобождении из-под незаконного ареста. К сожалению, суд не дал распоряжения
приставам о моем освобождении, но, обратился с запросом в полицию. Это сразу
изменило отношение ко мне. Полицейские стали много вежливее, даже разрешили
мне пользоваться мобильным телефоном и принимать визиты друзей и товарищей,
приехавших в полицейский участок. Но, мои испытания продолжались. Я почти сразу
же был перемешен на другой полицейский участок, где провел ночь, и затем, в
полицейской машине доставлен в некое частное владение, напоминающее склад пластиковой
фабрики, принадлежащей советнику правящей партии «Мусульманская лига», где я
находился еще сутки под охраной двух вооруженных полицейских. Как оказалось,
в то самое время, полиция дала ответ Суду Лахора, что Фарук Тарик не находится
под арестом и его местоположение полиции не известно. Таким образом, я был на
положении похищенного, с той лишь разницей, что моими похитителями были «государственные
гангстеры».
Я протестовал и требовал своего возвращения в полицейский участок, но, охранявшие
меня полицейские заявляли, что выполняют приказ свыше. В конце концов, меня
привезли в участок и поместили в камеру с 13-ю другими лицами, задержанными
за различные преступления. Шестого июня полиция предъявила мне ордер на арест
и трехмесячное содержание под стражей, выписанный региональной администрацией
провинции Пенджаб, и в тот же день дала Суду ответ, что Фарук Тарик направлен
в место заключения в тюрьму Бахавапур. Тюрьма Бахавапур находится в 450 километрах
от Лахора и известна своими строгими порядками и ограничениями для заключенных.
В течение последних лет она была местом пребывания многих политических заключенных.
В полицейской машине, препровождавшей меня в тюрьму, находился еще один политический
узник, член «Народной Партии Пакистана» и семеро полицейских. В двенадцать часов
дня мы выехали в Бахавапур. Температура на улице была около 47°С. Это было самое
худшее путешествие в моей жизни. Шофер гнал машину. Жара, ухабы произвели впечатление,
которое не скоро исчезнет из моей памяти. В семь вечера мы приехали, и я немедленно
был направлен в «Блок А» тюрьмы Бахавапур. Там уже были четверо политических
заключенных – активистов оппозиционной Мушаррафу фракции «Мусульманской лиги».
Один из них (с которым мы были вместе в лахорской тюрьме Кот Лахпат в 2001 году)
сразу начал кричать: «Партия Труда прибыла!». Нас, двух, прибывших из Лахора,
поместили в одиночные камеры. В ответ на мою просьбу разместить нас в одной
камере, тюремные власти отказали по формальной причине «возможности гомосексуальных
домогательств».
Бахавапур это одно из самых жарких мест Пакистана. И это нам предстояло испытать
в течение ближайшей недели. Я был один в камере. Она представляла собой маленькую
комнатушку с маленькой верандой и неким подобием ванной комнаты. На полу лежал
шерстяной матрац и ничего больше. Можно было только стоять, ходить или лежать
на полу. Нам не разрешалось иметь бумагу и ручку. У меня имелось три комплекта
летней традиционной одежды. Ни вешалки, ни зубной пасты, ни зубной щетки. Я
как зверь в клетке ходил из угла в угол, садился за еду, когда надзиратели приносили
в камеру некое подобие пищи. Все это напомнило мне лахорский зоопарк, куда я
время от времени хожу со своим шестилетним сыном.
На следующий день вечером прибыли еще 22 арестованных из Лахора и заполнили
оставшиеся 4 камеры. Семеро, все члены «Народной партии», оказались, к моей
радости в камере вместе со мной, прервав мое одиночное заключение. По крайней
мере, теперь можно было общаться. Всех нас выслали сюда в наказание за нашу
деятельность с целью изолировать от общества, друзей и близких и преподать урок
– чем может закончиться оппозиционная деятельность. В этом отношении режим Мушаррафа
действует по старому рецепту британской колониальной администрации, которая
посылала своих противников в заключение на Андаманские острова. Множество борцов
за свободу так никогда и не вернулась обратно из этой ссылки. Все было сделано
для того, чтобы сломить нашу волю к сопротивлению, дать нам понять, что мы в
тюрьме, а тюрьмы в Пакистане находятся в ведении военных властей. Даже тогда,
когда мы просили разрешить нам прогулку в тюремном дворе, нам было заявлено,
что это тюрьма, а не парк для прогулок. Тюремная администрация обращалась с
нами как с животными.
Жара стала превышать 50°С. Электричество постоянно выходило из строя, иногда
на 14 часов в день. Пол в камере постоянно накалялся от жары. Когда отключался
свет, автоматически прекращалась подача воды. У нас был один вентилятор, который
мог частично остужать пол. Это вентилятор был установлен вместо сломанного после
трех дней нашего протеста. Одновременно небольшой вентилятор установили и на
веранде. За вентилятор надо было платить нам самим. Только благодаря тому, что
у членов «Народной партии» имелись какие-то деньги, сданные на хранение тюремному
начальству, мы пользовались этой «услугой». Поскольку чтение газет не разрешалось,
мы были полностью отрезаны от новостей во внешнем мире. На шестой день заключения
меня навестили два моих старших брата, получившие разрешение от лахорских властей.
Они привезли фрукты, напитки, необходимую смену белья, зубную щетку и пасту,
а также положили на мой счет какое-то количество денег, чтобы я смог купить
себе самое необходимое в тюремном магазине. Это был мой первый контакт с внешним
миром с момента ареста. Братья также сказали мне, что по сообщению лахорских
властей, меня на следующий день должны перевести в лахорскую тюрьму Кот Лахпат.
Товарищи из отделения «Партии Труда» города Лодхран, в 20-ти километрах от
Бахавапура пытались сделать все от них зависящее, чтобы войти со мной в контакт.
Им удалось послать мне некоторое количество продуктов и войти в контакт с помощником
суперинтенданта бахавапурской тюрьмы, но он мало, чем мог мне помочь. Он несколько
раз навещал меня и спрашивал о нуждах, но, принести в камеру ручку и бумагу
было не в его власти. Единственное, в чем он мог посодействовать, это отправить
меня в Лахор не днем, а ночью, когда можно избежать изнуряющей дневной жары.
Меня погрузили в полицейский автомобиль около часа ночи и увезли в Лахор. Когда
я был уже в машине, охранники пытались надеть на меня наручники, я сопротивлялся,
утверждая, что я не преступник. И никуда не убегу из-под охраны двенадцати полицейских.
В этой борьбе и возне прошел час, пока я, наконец, был закован.
На следующее утро мы прибыли в Лахор. В тюрьму Кот Лахпат. Вместе с другими
политическими заключенными меня поместили в камеру еще меньших размеров, чем
в Бахавапуре с 8-ю другими людьми. Разница была в том, что дверь во внутренний
дворик была открыта, и мы могли там гулять. Случилось так, что за день до нашего
прибытия в тюремной амбулатории умер 52-х летний политический активист из «Народной
Партии» Сармад Мансур. Он умер после того, как не получил необходимой медицинской
помощи, будучи арестованным прямо в больнице Гуджрата, где находился на стационарном
лечении. Он умер от сердечного приступа 14-го июня. 15-го июня, в день моего
появления, все тридцать два политических узника из разных партий и организаций
объявили голодовку протеста. Я присоединился к ним.
Следующие пять дней, вплоть до моего освобождения 19-го июня, все было относительно
сносно. Хотя мы спали в очень тесной камере, но, с утра до вечера было можно
гулять. Правда, ко мне не допускали никого с воли. 16-го июня несколько моих
товарищей по партии пытались получить разрешение навестить меня, но после многочасового
ожидания получили отказ. После смерти активиста из «Народной партии», которая
получила политический резонанс, отношение властей к нам изменилось. Политических
заключенных стали постепенно освобождать. Я в числе последних был освобожден
19 июня. Перед выходом из тюрьмы я задержался, чтобы получить назад деньги,
находящиеся на моем тюремном счету. Пока я ждал своей очереди, один из гулявших
заключенных приблизился ко мне. Он искал Фарука из «Партии Труда». Я откликнулся,
Он не сразу узнал меня, но потом несколько раз обнял. Это был Икбал из Индии,
которого я здесь впервые встретил еще в 2001 году. Он тогда просил меня послать
в тюрьму делегацию Пакистанской Комиссии по правам человека, которая могла бы
помочь освобождению нескольких индийских политзаключенных которые уже отбыли
свой срок, но до сих пор сидят в тюрьме в ожидании обмена военнопленными между
двумя странами. Икбал слышал, что я опять в этой тюрьме и знал, что сегодня
освобождаюсь, поэтому и вышел мне навстречу. Мы говорили всего несколько минут,
он просил меня посодействовать снова. Я обещал, что сделаю, что смогу и отдал
имеющиеся 500 рупий для индийских заключенных. Это был трогательный момент.
В течение шести лет индийские заключенные не забыли меня.
По выходе у ворот меня ждали несколько десятков активистов «Партии Труда» и
других общественных организаций, скандировавших «Мушарраф, уходи!». Всего лишь
за несколько часов они получили информацию о моем освобождении. Красные флаги
«Партии Труда» и лозунги о продолжении политической борьбы против военной диктатуры
развевались нал толпой. Еще большее число людей ожидало около центрального партийного
офиса. В пять часов вечера того же дня я объявил о пресс-конференции в Пресс-клубе
Лахора. Так, из тюрьмы вновь к политической деятельности.
Фарук Тарик,
генеральный секретарь Партии труда Пакистана
http://www.vpered.org.ru/solidarity31.html